Методика проведения дискурсного анализа.

 

1. Многообразие дискурса

Понятие "дискурс" (от английского и французского discourse – рассуждение, речь, беседа, разговор) широко представлено в рамках гуманитарных наук – философия, психология, эпистемология, социология, лингвистика, семиотика, этнография, нарратология, культурология – все эти науки активно используют данный метод. Существует большое количество разнообразных исследований, как в отечественной, так и в зарубежной науке [1,5,6,7,10,12,14,16,20,25], построенных на основе дискурсного анализа. Другое дело, что многообразие трактовок порождает серьезную неразбериху и затрудняет определение проблемного поля и ключевого понятия, вокруг которого построен метод.

В настоящее время известно более двух десятков различных определений понятия "дискурс". Содержательное поле данного понятия чрезвычайно разнообразно, что является иллюстрацией идеографического направления развития гуманитарной науки [2,5,7,13,14,15,16,20,21,22,25]. Следствием этого являются трудности с определением позиции исследователя, работающего в рамках данного направления.

При разборе методики проведения дискурсного анализа мы будем руководствоваться следующими определениями понятия "дискурс": 1) система ограничений, которые накладываются на неограниченное число высказываний в силу определенной социальной или идеологической позиции [5, с.27]; 2) система утверждений, конструирующих объект [20, с.5]; 3) текст, состоящий из коммуникативных единиц языка – предложений и их объединений в более крупные единства, находящиеся в смысловой связи, что позволяет воспринимать его как цельное образование [3, с.40]; 4) существенная составляющая социокультурного взаимодействия, характерными чертами которого являются интересы, цели и стили [16, с.12]; 5) категория речи, представленная в виде устного или письменного речевого произведения, относительно завершенного в смысловом и структурном отношении, длина которого потенциально вариативна: от синтагматической цепи свыше отдельного высказывания до содержательно-цельного произведения (рассказа, беседы, описания, инструкции, лекции) [3]; 6) социальный диалог, происходящий посредством и через общественные институты между индивидами, группами и организациями, а также между самими социальными институтами, задействованными в этом диалоге [18]; 7) "тексты и беседы, включенные в социальную практику" [7, с.38]; 8) "текст, погруженный в контекст языкового общения и взаимодействия, не абстрагированный от множества коммуникативно-прагматических факторов, таких как целеустановка, ожидание, модели своих партнеров по общению, место и время коммуникативного события с точки зрения каждого из коммуникантов" [там же].

Большое количество фиксирующихся на различных признаках понятия определений актуализирует ряд дискуссий, относительно того, что же все-таки считать предметом анализа – устную (т.е. транскрипты естественно протекающей речи) речь, или письменную речь. В результате, в настоящее время существуют два направления анализа дискурса, соответственно рассматривающих в качестве предмета анализа продукты устной и письменной (научные статьи и исследования, художественные и публицистические произведения) речи. В реальности же, многие исследования носят перекрестный характер, когда в качестве исследовательских материалов используются как продукты непосредственного речевого взаимодействия, так и тексты, не имеющие отношения к устной речи. Исследовательская позиция характеризуется представлением дискурса как текущей речевой деятельности в какой-либо сфере человеческого бытия (политический дискурс, художественный дискурс, научный дискурс). Все это также дополняется представлением о дискурсе как о "тексте, взятом в событийном аспекте; речи, рассматриваемой как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания" [13, с.197]. Именно момент процессуальности (восприятие дискурса как пребывающего в постоянном развитии и подвергающегося изменениям в зависимости от особенностей контекста) дискурса и является причиной его противопоставления тексту. В этом плане, красноречиво правило дискурсного анализа, согласно которому данный термин не применяется к древним и другим текстам, связи которых с живой жизнью непосредственно не восстанавливаются [3,5,7,10]. В то же время как текст (предмет анализа) существует в определенных рамках т.н. культурном времени и пространстве культуры, (семиотическое время), которое обладает несколько другими свойствами, по сравнению с физическим временем. Van Dijk в своих работах разных лет и обобщающей статье описывал как минимум 4 уровня анализа дискурсов – как конкретный разговор, как тип разговора, как жанр, как социальная формация [16,17,18]. В дискурсном анализе отчетливо просматривается идея о многомерности и многозначности гуманитарного знания. Это является следствием длительного развития идей подхода в рамках целого ряда научных дисциплин на протяжении большого исторического промежутка.

Существуют также различия между версиями дискурсного анализа в рамках различных культур. Так, например, особенности построения новой теории, процедуры исследования, описания, а также различия в философских и даже политических взглядах отличают англоязычные работы по дискурсному анализу от существующих концепций дискурсного анализа в романоязычных странах, несмотря на все возрастающее число заимствований, наложений а также взаимных переводов. Дискурсный анализ в англоязычных работах характеризуется продолжающимся воздействием со стороны структурной или порождающей лингвистик, когнитивной психологии, прагматики и социологии (van Dijk, Potter, Wetherell, Parker, Burman) [13,14,15,16,17,20,21, 22,23,24,25]. В то же время, в отличие от своих собственных прародителей 1960-х и ранних 1970-х гг., некоторые известные французские школы (находящиеся под влиянием идей Altussere, Faucault, Derrida, Lacane) отличаются большей философской направленностью дискурсного анализа, сопровождаемого частыми ссылками на идеологические, исторические, психоаналитические и неомарксистские работы, особенно в сфере литературного анализа [5,6,10,11]. Стиль работ такой ориентации отличается большей метафоричностью и поэтому труден для непосвященных, особенно если те не обладают языковой компетентностью француза или португальца.

Основное отличие между этими двумя направлении заключалось в том, что англосаксонская школа, в основном, уделяла внимание таким аспектам как "исследования специфических интеракций в рамках дискурса" [7, с.39], в то время как романоязычные представители ДА чаще обращались, как уже было сказано выше, к "философским ключам порождения и понимания дискурса" [там же]. К числу исследователей, работавших в англосаксонской традиции относят интересовавшихся дискурсивными моделями взаимодействия в различных ситуациях [Sinclair, Coulthard and Montgomery; 1975,1981]; механизмов связи между предложениями при построении целостного дискурса [Brawn and Yule; 1983],; анализ грамматики повествования при построении осмысленных когнитивных схем, выявление отличий от грамматики построения предложений [Van Dijk and Kintch; 1983, 1987]; Наконец, непосредственно вопросы касающиеся процедуры и ориентировочной схемы проведения дискурсного анализа [Parker and Burman; 1990th]. Особо следует заострить внимание на работах Potter, делавшего основной упор на дискурсный анализ естественно протекающей речи [Potter; 1990th]. Специфика романоязычного дискурсного анализа заключается в ориентации на то, каким образом дискурс (или последовательность утверждений) создают описание объекта и субъекта (работы по описанию медицинского дискурса, дискурса болезни и т.п.) [Faucault; 1967, 1970], (дискурса психоанализа) [Lacane; 1964, 1968], то есть внимание акцентируется на структуре, нежели на том, каким образом она используется.

Отдельно хочется сказать о соотношении дискурсного и  контент-анализа. Контент-анализ является по своей сути методом обработки информации и предполагает упорядочивание поверхностного разнообразия текстов, предоставляя возможность для их сравнения и осуществления над полученными данными некоторых математических манипуляций. В процессе проведения анализа осуществляемого по заданной схеме выделяются некоторые ключевые моменты текстов, которые "имеют мало общего с собственно текстовыми и языковыми моментами" [5, с.17]. Схему контент-анализа можно обозначить следующим образом:

1.      Определение цели и гипотезы исследования – для облегчения вычленения категорий и подкатегорий для последующего анализа;

2.     Составление кодировочной инструкции – т.е. соотнесение категорий и подкатегорий контент-анализа с конкретными содержательными элементами текста;

3.     Пилотажная кодировка текстов – кодируется часть текстов для апробации методики, и дальше, в случае если методика функционирует, осуществляется кодировка всего оставшегося массива текстов;

4.     Кодировка всего массива используемых текстов – кодируется весь остальной массив текстов;

5.     Статистическая обработка полученных количественных данных;

6.     Интерпретация полученных данных на основе задач и теоретического контекста исследования.

Обязательно должен быть решен вопрос о единицах анализа, качественных и количественных. Качественные единицы – это содержательные элементы, которыми могут быть отдельные слова, темы, целые сообщения, поведенческие акты. В качестве количественных единиц анализа рассматриваются частота встречаемости категорий, объем, продолжительность действия. Фактически, материалы изучаются как средства передачи информации. Различие между методами находится именно в этой посылке. При контент-анализе материалы анализа являются прозрачными для представлений людей, которые они призваны отражать (под прозрачностью понимается предположение исследователя, что тексты обладают только значениями, которые можно определить с помощью анализа непосредственно текста, без учета особенностей контекста и возможных скрытых структур значений), дискурсный анализ же принимает к сведению их непрозрачность, "отказываясь при этом от их проецирования на недискурсную реальность" [там же]. Интерпретация же, по мнению представителей континентальной школы дискурсного анализа, должна принимать во внимание способ функционирования дискурсов, никогда не отвлекаясь от точки зрения, которая выбирается за исходную. Именно здесь наступает понимание того, что контент-анализ позиционирует себя скорее как совокупность определенных технических приемов для общественных наук, в то время как дискурсный анализ определяет себя как дисциплину текстового анализа. Метод фактически представляет собой соединение в рамках определенной культуры дидактической практики и интеллектуальной обстановки. В этой связи особо интересны и неоднозначны труды одного из основоположников континентального дискурсного анализа Althusser, читавшего "Капитал", используя методы Фрейда по интерпретации сновидений. Традиции во многом близких друг к другу французской и отечественной культур (имеется в виду советская и постсоветская), сочетавших чтение с размышлениями над текстами [5, с.19]. В этой связи нельзя не упомянуть высказывание одного из представителей современного дискурсного анализа Parker о том, что "дискурсный анализ может, в конечном счете, оказаться исследовательскими идеями с примерами и ничем большим" [12, c.293].

Очень неоднороден вопрос об уязвимых местах описываемого метода. Объективный ответ на поставленный таким образом вопрос предполагает наличие единого основания, общего для всех методологий, но не относящегося ни к одной из существующих, так как каждая ветвь научного познания, осознанно или неосознанно стремится адаптировать данные критерии под собственные характерные особенности. Например, методологическая платформа позитивизма выдвигает в качестве подобных критериев принципы операционализма и верификации, в рамки которых очень хорошо вписываются такие методы как эксперимент и наблюдение. С другой же стороны, методологическая позиция, например, кросскультурной психологии делает упор на описательные методы, исходя из допущения о невозможности прямого сравнения исследовательского материала, накопленного в пределах различных культур. Тем не менее, в отечественной научной традиции позитивистская ориентация, в силу исторического фактора, занимает ведущее место в сознании ученых и научном пространстве, поэтому сравнительные возможности дискурсного анализа будут представлены с точки зрения основных методологических принципов позитивизма.

Наличие двух различных подходов к трактовке дискурсного анализа привело к интенсивному росту количества исследований, относящих себя к данному направлению, что с одной стороны, свидетельствует об окончательном выделении его в отдельное, независимое, а с другой, затрудняет определение четких границ между ними, что выражается в большом количестве представлений, скрывающихся под термином "дискурсный анализ", каждое из которых предлагает свое понимание дискурса и способов работы с ним, о чем уже было рассказано выше. Идеология дискурсного анализа предоставляет ученому выбор между чисто лингвистическим подходом, который основывается "на игнорировании истории" [5, 22], и подходом, "который растворяется в идеологии" [там же]. Тем не менее, данная позиция представляет собой крайние смысловые полюса различных ветвей дискурсного анализа – в реальности ситуация напоминает перемещение между этими крайними позициями в поиске своей, авторской.

В ситуации такого рода принципиальным становится вопрос о том, каким образом ученые видят себе модель познания – как однозначно определенную, когда обнаруженное решение истолковывается с позиции «верно – неверно» и всякое новое знание стремится поставить под сомнение все ранее, существовавшее до него или же в дело идет концепция многомерности знания, когда решения не опровергают, а взаимодополняют друг друга, ставя своей целью не дискредитацию, а прояснение, представление взглядов на природу феномена с различных позиций (методологических, идеологических и пр.). Понятие репертуара интерпретаций, введенное Potter и Wetherell [22] предлагает отказ от однозначных трактовок объектов, что сразу же вызывает оппозицию со стороны поведенческой и экспериментальной психологии и других гуманитарных наук. Это положение подкрепляется наличием множества различных взглядов на психологию, психику, человека, на роль того или иного явления в смысловом пространстве той или иной культуры. Теория и истина представляют собой специфические формы дискурса, которые отражают социально-психологическую ориентацию (позицию) своих носителей и побуждают других принять данные формы социальной жизни [он же].


 

2. Организация и проведение исследования в различных направлениях дискурсного анализа

В настоящее время существует как минимум с десяток различных вариантов проведения дискурсного анализа. Такое многообразия содержания, скрывающегося за названием научного метода объясняется несколькими причинами. Во-первых, различной трактовкой категории "дискурс", выступающей в качестве предмета анализа – в его качестве может выступать, как естественно протекающая речь (что больше характерно для англосаксонской школы дискурсного анализа), так и письменная речь, тексты в классическом понимании (более свойственно континентальному дискурсному анализу), а также другие знаки и знаковые системы, начиная от рисунков и заканчивая невербальными аспектами человеческого поведения. Ситуация с разнообразием пониманий предмета исследования порождает большой диапазон способов организации и проведения исследований, базирующихся на идее дискурса.

Во-вторых, в основе различных традиций дискурсного анализа лежат разные теории, ставшие катализаторами развития дискурсного анализа в том или ином направлении. Для франко-португальской школы анализа дискурса в качестве базиса можно определить объединение лингвистики, философии Althusser и структурный психоанализ Lacane, во многом опиравшийся на идеи русских формалистов начала прошлого столетия Бахтина, Волошинова и Проппа. Англосаксонская школа в качестве такого основания использует теорию речевых актов, критическую лингвистику и конверсационный анализ (conversation analysis). Культура и научные традиции наложили существенный отпечаток на развитие той или иной ветви дискурсного анализа. Строгий академизм английской научной школы требовал более конкретной формы представления полученной в результате исследования информации, в то время как французская традиция отличается большей вольностью и ориентацией на философию. Достаточно взглянуть на историю возникновения и развития дискурсного анализа в данных культурах и многое становится понятным, если не на рациональном, то на интуитивном уровнях сознания.

В-третьих, дискурсный анализ, изначально предназначенный для устранения недостатков "контент-анализа", широко распространенного в гуманитарных науках, в скором времени приобрел абсолютно новое значение, став методом, который призван все глубже и глубже погружаться в проблемное поле смыслоообразования, выдвигая на суд научной общественности новые пласты информации, на которые трудно найти однозначные ответы, в частности о соотношении идеографического и номотетического аспектов знания, о многомерности проявлений психического, об особенностях существования и развития научного мира (не только психологии или лингвистики), и, наконец, о ведущей и определяющей роли языка в существовании человека в мире.

Рассмотрим на конкретных примерах и схемах проведения исследования различные традиции проведения дискурсного анализа.

Дискурсный анализ естественно протекающей речи. Основные исследования естественно протекающей речи (naturally occurring talk) были проведены в рамках англосаксонской школы дискурсного анализа и ее отдельными континентальными представителями (van Dijk). В качестве целей анализы выступают: 1) идентификация аргументативных стратегий, используемых собеседниками; 2) анализ взаимодействия собеседника (ков) в широком смысле; 3) выделение аналитических единиц, конструирующих некий объект дискурса. Различные варианты проведения дискурсного анализа естественно протекающей речи приведены ниже.

Potter (1987) предложил вариант проведения дискурсного анализа по следующей схеме. Рассматривая дискурс как тексты и беседы, включенные в социальную практику, анализ дискурса в данной традиции направлен на идентификацию риторической и аргументативной организации беседы, и, соответственно текста (транскрипта) данной беседы. Естественно протекающий разговор рассматривается не как непосредственно раскрывающийся объект, а как основа для развития теоретических и аналитических представлений о разворачивающемся взаимодействии. Подробный разбор проведения дискурсного анализа представлен на русском языке в журнале "Иностранная психология. 1998 год, №10". Поэтому лишь остановимся на принципиальной схеме организации исследования.

Основное положение, относительно которого строит свои рассуждения Potter – т.н. "предваряющая прививка" – некая личная заинтересованность собеседников в организации взаимодействия именно таким образом. Задача исследователя состоит в идентификации данных стратегий, причем он не может опираться на свои предварительные предположения, базирующиеся на "этнографических данных" – статус участников коммуникации, особенности контекста, цели участников. Внимание сосредотачивается на непосредственных данных материала, выраженных во взаимодействии. В некоторых случаях исследователь включает в поле анализа другие транскрипты, которые могут быть созданы в других условиях и другими людьми. Объединяющим моментом служит общность дискурсивных приемов, используемых собеседниками (в частности, в анализе, представленном в упомянутом выше источнике используются транскрипты интервью принцессы Дианы и психотерапевтической сессии супружеской пары). Конечной целью такого исследования является идентификация и анализ приемов, с помощью которых участники взаимодействия включают в обсуждение свои интересы, противостоят их отвержению и обесцениванию. Приемы оценивания, которые при этом использует исследователь, основываются на фактах [7,23].

Parker (1991) предложил принципиально иную схему проведения дискурсного анализа, основанную на выделении 10 условий, выполнение которых является обязательными для постижения дискурса. Список условий, которые можно назвать правилами дискурсного анализа выглядит следующим образом:

1.      Дискурс реализуется в тексте – любой текст, письменный, и, в особенности устный, содержит в себе фрагменты дискурса, которые необходимо обнаружить исследователю;

2.      Дискурс связан с объектами – он является иллюстрацией какого-либо объекта социального мира, в котором существует;

3.      Дискурс транслируется субъектами – человек является носителем того или иного набора дискурсов, имеющих, с одной стороны некие общие закономерности, но в тоже время, качественно отличающиеся, в зависимости от личной истории субъекта;

4.      Дискурс представляет связную систему значений – есть определенный репертуар интерпретаций, который позволяет субъектам варьировать содержание дискурсов;

5.      Дискурс взаимодействует с другими дискурсами – дискурсы находятся в непрерывном взаимодействии друг с другом, следствием чего является проникновение фрагментов одних дискурсов в другие;

6.      Дискурс обладает уникальным способом проговаривания – многие субъекты не осознают особенности языка, который используют, говоря о дискурсе. Выдвигается предположение, что проговаривание в рамках каждого дискурса обладает своими качественными особенностями;

7.      Дискурс исторически локализован – структура дискурса становится более понятной через прослеживание исторической динамики его развития;

8.      Дискурс поддерживает социальные институты;

9.      Дискурс воспроизводит отношения власти;

10.  Дискурс обладает идеологическими эффектами [20, c.12-24].

Пункты 8, 9, 10 Parker выделяет в отдельную категорию, размышляя о "более интересных дискурсах, связанных с устройством и функционированием основных социальных институтов" – власти, церкви, морали, нормы, патологии и т.п. С его точки зрения, данные дискурсы можно выделить в особый класс, как наиболее влиятельные и авторитетные, проникающие практически во все представления об устройстве и функционировании общественных отношений

В варианте Parker, дискурсный анализ представляет собой прохождение через вышеописанные стадии. Конечным результатом является идентификация структуры дискурса, а точнее системы дискурсов [13,20,21].

Van Dijk (1991,1994,1995). особый интерес и любопытство в теории дискурсного анализа вызывают работы голландского ученого van Dijk. Его подход отличается многовекторностью и предполагает проведение дискурсного анализа как на материале естественно протекающей речи, так и на основе письменных текстов. Ученый описывал как минимум 4 уровня анализа дискурсов – как конкретный разговор, как тип разговора, как жанр, как социальная формация. Можно отметить, что осуществление анализа от дискурса конкретного разговора, до его представления как некой социальной формации представляет собой постепенный переход от устной речи к письменным текстам в качестве предмета исследования. Однако, автор не всегда четко предоставляет информацию о том, где начинается и заканчивается грань между преимуществом использованием речевых транскриптов и обращением внимания в сторону письменных текстов. Более поздние работы автора, в частности его статья "К определению дискурса", опубликованная в 1999 году не отвечают на этот вопрос, а скорее переадресовывают читателю возможность самому обнаружить ответы на них. Существующие четыре типа дискурса, выделяемые van Dijk, по его мнению, практически не подвергаются раздельной идентификации – в результате получается некая синкретическая смесь, в которой, в зависимости от целей исследователя, расставляются приоритеты. Данная ситуация напоминает известную метафору "карта не является отражением реальной территории, это всего лишь ее искаженная модель", только карт гораздо больше, чем одна, и их авторами являются разные субъекты, каждый из которых фиксирует детали, доступные его восприятию и пониманию. Аналогичен дискурсный анализ в исполнении van Dijk. От его формализованного лингвистического варианта, который мы можем наблюдать в начале его научного пути, до менее структурированного, отводящего больше места для реализации личности исследователя [1,16,18].

Harret (1979). Одним из наиболее знаковых представителей дискурсного подхода является Harret. Именно он ввел в обиход выражение "вторая когнитивная революция" в психологии, представляя ее суть как замену содержания ключевой категории психологии "психика". С его точки зрения "психика представляет собой не ментальную машинообразную обработку информации, а собирательный термин, описывающий дискурсивную активность (квалификацию использования символов), которая характерна для данного индивида, а источником всех умственных процессов являются межличностные символические взаимодействия" [11, c.5]. Люди являются активными пользователями знаковых систем и, для этого ими задействуются свои телесные возможности. Суть дискурсного анализа по Harret заключается во-первых, в идентификации синтагматической структуры эпизода, в рамках которого разворачивается действие, подвергаемое анализу, и, во-вторых создании парадигматической структуры альтернативных действий субъекта (тов) анализируемой ситуации. Данный способ анализа применим в большей степени к невербальным и паравербальным компонентам дискурса.

В ситуации анализа вербальных (языковых) элементов дискурса используется концепция "социального навыка" Argyle (1969). Согласно этой концепции навык имеет два характерных признака: 1) это устойчивая предрасположенность действовать определенным образом в определенной ситуации; 2) это корректный или наилучший способ выполнения какого-либо действия, поэтому он "определяется не только в терминах лежащих в его основе физиологических процессов, но и в терминах социально обозначенных критериев и условностей, оценивающих, какой способ выполнения данного действия является совершенным" [11, c.11]. Критерии можно обнаружить как в книгах и разнообразных инструкциях, так и в опыте людей, обладающих какой-либо социальной властью, но иногда сама практика выступает в качестве носителя данных критериев. Задача дискурсного анализа в данном случае сводится к вычленению данных критериев из эксплицитных нормативов общества и имплицитных нормативов в самой практике. Например, если человек приобретает устойчивый навык игры на каком-либо музыкальном инструменте, это вызывает изменения в структуре головного мозга (согласно работам по современной нейрофизиологии), однако эти изменения индивидуальны и с трудом подвергаются классификации. Дальнейшая же социальная оценка качества навыка производится по многим критериям, содержание которых зависит от личности оценивающего, среды в которой это происходит и множества других ситуативных и культурных факторов [11,13,14].

Дискурсный анализ письменных текстов. Анализ письменных текстов несколько отличается от работы с транскриптами естественно протекающей речи. Основное отличие заключается в отсутствии невербальных и паравербальных компонентов, что заставляет обращать больше внимания непосредственно на текст, а также более широко включать в поле анализа элементы текущего и, что немаловажного исторического контекстов. Наибольшее распространение такая форма дискурсного анализ получила в Европе (Франция, Португалия, меньше Великобритания). Тем не менее, в последнее время все чаще встречается комбинированные варианты проведения анализа – с использованием как транскриптов реальных бесед, так и письменных публикаций – статей, фрагментов книг, и т.п. [9,13].

Rae and Drury (1992). Работа выполнена в традиции, которая предполагает использование в качестве предмета анализа материалов средств массовой информации, причем не только печатного характера, но и видеосюжетов, содержащие фрагменты выступлений перед аудиторией. Дискурс рассматривается как совокупность аргументативных стратегий, отстаивающих некие фиксированные позиции (платформа партии, мнение референтной группы, экономическая политика, этнические представления). Внимание концентрируется на прояснение содержания двух групп вопросов – эпистемологических (направленных на прояснение моментов, связанных со спецификой знаний людей об объекте дискурса) и онтологических (направленных на выяснение социальной природы явления, феномена, события). Особой важностью для проведения исследований выступает вычленение из текста элементов убеждающих и поясняющих стратегий, а также метафор и других специфических приемов, призванных отстаивать позицию, отраженную в тексте [17]. Целью исследования являлось идентификация структурных особенностей дискурса экономического спада в материалах английской прессы 2-й половины 1990 года. Под структурными особенностями авторами понимаются эпистемологическая (свидетельства о наличии экономического спада) и онтологическая (особенности конструирования содержания дискурса экономического спада и его взаимоотношения с другими дискурсами) составляющие. Процедура анализа состояла из двух частей, направленных на поиск и идентификацию: 1) какие аргументы используются в дебатах, относительно ответов на вопросы – есть ли экономический спад или нет; 2) картина дискурса "экономический спад".

Анализ проводился на материалах газетных статей, отобранных из газет Guardian и Financial Times за период с октября по декабрь 1990 года. Выбор статей обеспечивался экспертной оценкой исследователей, т.к. ключевое слово "спад" было обнаружено более чем в 2000 газетных статьях. источники характеризуются как специализированные. имеющие постоянную, узкую аудиторию читателей, своего рода аналитические издания в противовес "желтой прессе", следовательно их читают люди, от чьих действий в большей или меньшей степени зависит состояние экономики и политики страны. Выбор временного интервала обусловлен тем, что он является индикатором того, есть ли т.н. "экономический спад" при его оценке с помощью экономических критериев. Наличие экономического спада характеризуется негативным ростом экономических показателей двух последних кварталов рассматриваемого периода. В нашем случае этот временной промежуток можно определить как период напряженного ожидания, изменят ли направление своего движения основные экономические показатели, т.к. в предыдущем квартале было зафиксировано их снижение. Дальнейшее движение в том же направлении явилось бы индикатором того, что экономика Великобритании находится в кризисе.

Исследование не предполагало следование в рамках каких-либо методик работы с текстами. Все основывалось на неоднократном прочитывании материалов авторами исследования, их осмысление и простраивание связей между отдельными элементами. Данный подход может быть позиционирован как дискурсный анализ в традиции Potter, Wetherell, Parker. Вопросы ставились с позиции этнометодологического подхода и теории анализа речевых актов, которая заключается в том, что люди, создающие дискурс, излагаемый в материалах преследуют цели, которые им выгодны, поддерживая их некими аргументативными стратегиями.

Исследование подразделялось на две стадии: 1) идентификация аргументов, свидетельствующих о наличии либо отсутствии экономического спада (использовался хронологический метод чтения текстов); 2) на основе определения дискурса как "набора утверждений которые конструируют его объект в различных вариациях" реализовывалась попытка идентификации и описания данных вариаций в дихотомии "активность – пассивность" и выявление отношений между ними.

Первый этап исследования был посвящен идентификации показателей наличия рассматриваемого дискурса ("экономический спад"), а также идентификацией аргументативных стратегий различных сторон во взглядах на ситуацию в экономике.

Этап 2: внимание исследователей на данном этапе сосредотачивается на двух аспектах. Сначала идет характеристика диапазона метафор, используемых для описания экономического спада. Затем происходит идентификация аргументативных стратегий, используемых для формирования образа экономического спада в зависимости от различных точек зрения и принадлежности к определенной группе или классу. Представление данной части исследования будет более свернутым в силу того, что в английском и русском языках существуют значимые различия, как в построении метафор, так и их использовании. Специфика проведения дискурсного анализа в первую очередь определяется особенностями культурно-лингвистического пространства и социального контекста того или иного сообщества. В частности, буквальное содержание метафор английского языка невозможен, так как схватывание "второго дна значений" любого языка доступно только его естественным носителям, либо людям, которых эти естественные носители обучали с раннего детства. Поэтому, говоря об особенностях анализа на примере англоязычных исследований, мы можем демонстрировать лишь идею, не затрагивая конкретную реализацию примеров. В нашем случае мы будем обращать внимание на элементы анализа, выделенные исследователями. В качестве способов обнаружения элементов выступало все то же неоднократное прочтение текстов. В процессе идентификации ведущим оказывалось мнение исследователей, знакомившихся с материалами.

Метафоры: под метафорой понимается определение некоего предмета, явления, события через характеристики другого, не эквивалентного ему явления, события. "Мощный как ураган", "сильный как слон", "хрупкий как стекло" – все эти высказывания являются метафорами. Функция метафоры заключается в придании объекту большей образности, информативности и наглядности.

В исследовании особенностей описания экономического спада" были идентифицированы 4 вида метафор: 1) связанные с агрессивным воздействием на кого-либо ("кризис сильно ударит по благосостоянию граждан", "национальная валюта получила серьезный удар"); 2) связанные с движением, осуществляемым под чьим-либо руководством, либо по чьей-либо вине ("Мэйджор вытянет Великобританию из кризиса", "Премьер заскользил под откос вместе с экономикой"); 3) связанные с хаотичным, неуправляемым движением куда-либо/пространством ("экономика погрузилась в глубокий кризис", "падение роста может быть губительным", "экономическая яма не имеет дна"); 4) связанные с погодной и метереологическими явлениями ("погода в экономике ухудшилась", "будущее покрыто туманом", "ураган событий, вызванных кризисом").

Данная типология метафор, полученная в результате неоднократного прочтения массива текстов служит основой для выделения аргументативных стратегий, формирующих образ экономического спада.

Аргументативные стратегии. Под ними понимается совокупность способов, используемых сторонниками той или иной позиции для ее поддержки и "доказательства". Включает в себя всю совокупность вышеперечисленных элементов и общую структуру рассматриваемых элементов, обычно с точки зрения их активного (либо пассивного вклада в формировании картины дискурса). Таким образом, демонстрируется идеологическая составляющая содержания дискурса.

Таких работ в рамках дискурсного анализа существует очень много. В качестве примера рассмотрим исследование российского "дискурса оппозиции" [Дука А.В., 3], выполненное в рамках политической психологии.

В работе оппозиция определяется как протестное общественное движение. Внутри этого движения существуют различные организации, партии, неформальные группы, отдельные граждане и т.п., но объединяет их всех желание и стремление изменить нынешнюю внутреннюю и внешнюю политику и сместить группы, находящиеся у власти, или существующую систему господства в целом.

Оппозиция исследовалась легальная, системная, использующая, в основном, конвенциональные формы протеста и имеющая широко распространяющиеся открытые средства массовой информации и пропаганды. В рамках легальности и системности рассматривались наиболее радикальные (и одновременно значимые) сектора оппозиции. В результате выбор остановился на коммунистической оппозиции (КПРФ), имеющей свой массовый орган – газету "Советская Россия", и державно-патриотической оппозиции, группирующейся вокруг газеты "Завтра".

Временные рамки исследования определялись предположением, что наиболее полно дискурс политических сил проявляется в моменты острой борьбы. Поэтому время непосредственно до президентских выборов и после них представлялось наиболее оптимальным для выбора материала исследования. Таким образом, анализировались газеты, вышедшие в июне-сентябре 1996 года.

Исследование имело целью решение двух основных задач: 1) определение и описание суть того, что собой представляет политический дискурс современной российской оппозиции и 2) выявление мобилизационного потенциала современной российской оппозиции.

Основное внимание сконцентрировано на специфике интерпретации, создающейся в условиях дискурса. Благодаря этим различиям разрушается коммуникация между различными субъектами. Ситуация сохранения понимания и отсутствия коммуникации как раз и говорит о различии различных по содержанию дискурсов взаимодействующих субъектов. Таким образом, происходит т.н. языковая демаркация (разграничение). Для любого общественного движения существование определенных границ, отделяющих его от внешнего мира – важный определяющий фактор. Это отделение себя от других социальных субъектов связано с формированием внутри движения коллективной идентичности. Ее конструирование в определенной мере происходит с помощью языковых средств и включает общие коллективные самоопределения, разделяемые всеми (в той или иной степени) представления о социальном окружении, цели, взгляды на возможности и ограничения коллективных действий.

Если рассмотреть такие компоненты коллективной идентичности, как границы, сознание и символические договоренности, то можно увидеть, что индикаторами наличия этих компонентов могут служить узловые смыслообразующие конструкты. Предложенное Snow [27, 28] понятие "фрейм", который определяется как "схемы интерпретаций, позволяющие индивидам локализовать, воспринимать, идентифицировать и обозначать" события, в которых прямо или косвенно они участвуют, на взгляд исследователей вполне подходит для описания этих конструктов.

Дискурс определяется в работе как набор идей, доводов, аргументов и символов, используемых в практике социальным субъектом. Фрейм – центральная организующая идея, дающая определенный смысл событию, явлению, выступающая как некая не всегда прямо проговариваемая интерпретационная схема, позволяющая локализовывать, воспринимать, идентифицировать и обозначать события, в которых прямо или косвенно участвуют субъекты. Фрейм выступает как обладающий определенной самостоятельностью, внутренне относительно завершенный элемент дискурса.

Анализ газет строился на выделении пяти дискурсных блоков: 1) самоидентификационного ("Мы"), где фиксировались самоопределения, политические союзники, друзья и их характеристики; 2) оппозиционного ему ("Они"), где фиксировались упоминания и характеристики политических противников; 3) блока "Герои", где описывались исторические и культурные деятели, литературные персонажи; 4) блока политических институтов; 5) блока общественных проблем. Первые три блока направлены на выявление идентификации данного издания и групп, стоящих за ним. Четвертый и пятый блоки помогают определить положение в социальном и политическом пространстве, конструируемом данным изданием.

Фиксируемое настоящее в блоке "Общественные проблемы" нередко оказывалось уже, чем реальная ситуация, обозначаемая в тексте. Проблема могла не называться, но описывалось общее состояние дел. Например: "Россия пока жива", "русский народ сопротивляется очередному нашествию" и т.п.

Описание прошлого, связанное с коллективной памятью, дает важные характеристики политического дискурса. Б. Шварц утверждает, что коллективная память воздействует на жизнь, по крайней мере двумя путями: 1) дает модель общества как отражение потребностей, проблем, страхов, менталитета и ожиданий и 2) предлагает модель для общества как программу, определяет общественный опыт, артикулирует ценности и цели и определяет когнитивные, аффективные и моральные ориентиры для реализации программы. В историческом дискурсе он выделяет следующие элементы: легитимация, ориентация, прояснение, вдохновение, утешение. В этом отношении прошлое выступает как некоторая превращенная форма настоящего. Именно поэтому характеристики прошлого хотя и не анализировались подробно, но были включены в схему исследования.

В ходе исследования были проанализированы газеты "Завтра" и "Советская Россия" за июнь-сентябрь 1996 года. Не фиксировались и не анализировались художественные тексты и неполитическая реклама

Самоидентификация. Оппозиция "Мы" - "Они".

Самоидентификация в газетном дискурсе представлена в атрибутивном виде, когда "нам" даются некоторые характеристики, или "мы" представимы как некоторый семантический ряд, представляющий собой социальных субъектов. Другой вариант самоидентификации связан с соотнесением "нас" с некоторыми группами или индивидами и/или придание им положительных социально-политических и моральных характеристик.

Атрибутивная самоидентификация в державно-патриотическом варианте связана, прежде всего, с национальными и государственными характеристиками: мы - "русские (патриоты)", "державники", "националисты", "православные" (так как "иного пути, кроме православного, у нас нет").

Но здесь же одновременно существует и возвышенное, некоторая надежда и основание для будущего. Это идея большой нашей потенции: с одной стороны, "дорогие старушки" (подразумевается слабость, немощность), но с другой - они же "строили города во льдах и пустынях, награжденные любовью страны". Сильное в слабом - мифологический сюжет, который отчетливо используется в дискурсных построениях оппозиции.

В качестве индивидов-друзей выступают бывшие и настоящие политики, музыканты, философы, писатели. Следует отметить некоторую ситуативность причисления к союзникам определенных лиц. Очевидно, что быстро меняющаяся текущая политика диктовала выбор и характеристики. Так, например, А. Лебедь и А. Коржаков фигурируют и среди "своих", и среди "чужих".

Атрибутивная самоидентификация в издании КПРФ частично совпадает с газетой державно-патриотической оппозиции. Мы - это "русские". С этим совпадает и определение групп, на которые ориентируются авторы газеты: "русские братья", которые "оказались за пределами Родины" и чьи "мольбы о помощи подобны стонам угнанных в плен и неволю", также "патриоты-государственники", "российские государственники" и шире - "народно-патриотическая оппозиция". Примечательно, "главным для входящих в него партий, движений, отдельных политических деятелей остается то, что объединяет - патриотизм, сознание ответственности, а вовсе не идеологические разногласия и личные амбиции".

Тем не менее, для дискурса "Советской России" очень характерна советско-коммунистическо-народная риторика. Если в "Завтра" "народ" в качестве "мы" не встречается, то для коммунистического издания это необходимый элемент в совокупности с тяготеющими к нему "простым людям", "трудовому люду", "советским людям". "Народ" в газетном дискурсе выступает, прежде всего, как несчастный и страдающий, ибо он "лишен защиты", "потерял достаток и веру", "вымирает", "обманутый льстецами", "запуганный держимордами", "оглушенный кликушами", но несмотря на это, он "могучий", он "возвышает голос" и "не безмолвствует" (уже встречаемая в "Завтра" идея о потенциале, в данном случае - потенциале протеста). Вторая сторона "нашего народа" (здесь происходит переход к мифологическому этничному) - нравственность. Народ "добрый", кроме того, он "всегда стремился к справедливости и общинному равенству" и "не стремился к западной законности, утверждающей неравенство в индивидуалистическом обществе". Поэтому "коммунизм" "органичен русским". Такая архаизация коммунистической идеологии связана с поиском национальных корней и, тем самым, сильной легитимацией у своих союзников по "народно-патриотической оппозиции". Важно отметить, что здесь происходит молчаливое переосмысление коммунистической "народности" в национально-этническую.

Любопытное изменение коммунистических представлений происходит в характеристике "простых людей". Они описываются как "живущие собственными трудами и при любой власти. Возникает достаточно противоречивая картина, связанная с ревизией основных параметров социалистического общества в рамках коммунистической доктрины.

Если в "Завтра" среди социально-профессиональных групп в качестве союзников доминируют, в основном, силовики, то в "Советской России" большее разнообразие и нет явно выраженных приоритетов. Это - "строители", "сеятели", "торговцы", "священники", "солдаты", "художники", "изобретатели". Все они выступают "носителями цивилизации будущего".

В "Советской России" индивидуализированные "мы" представлены относительно больше, чем в "Завтра".. Скорее всего, это связано с избирательной кампанией, где реклама кандидата и его соратников занимает, естественно, много места.

Описание политических оппонентов и их перечисление занимает основное место в оппозиционных текстах. Доминирование "врагов" в политическом дискурсе - важный показатель. Превышение почти в два раза объема блока "Мы" связано с повышенной конфликтностью, а также доминированием негативной самоидентификации и негативной стратегии мобилизации сторонников в рамках протестного движения. Кроме того, образ внешнего врага, особенно действующего против конкретных оппозиционных организационных форм, способствует внутренней сплоченности на уровне организаций движения.

Политических противников в газете "Завтра" можно разделить на 1) абстрактных, которые называются таким образом, что идентифицировать их можно, в основном, только будучи включенным в систему дискурса газеты, или они очевидны как "враги" в силу привязки их к общепринятым нравственным координатам; 2) системных - представителей существующей системы, режима, а также связанных с ним политических и социальных субъектов; 3) идейных оппонентов-оппозиционеров; 4) врагов момента, существующих здесь и сейчас и связанных со спецификой политической ситуации; 5) "плохих людей"; 6) внешнеполитических (геополитических) врагов:

1) относятся "бесы", которые "завывают", "держиморды", которые "рявкают", "палачи", "предатели". Причем, "палачи" и "предатели" могут выступать не только как некие неопределяемые персоны и группы (например, "предатели в политических и военных кругах"), но и как характеристики конкретных лиц, рассматриваемых авторами газеты как политические оппоненты. Например, предателями, по тексту газеты, являются Ельцин, Лебедь, российский МИД. Для постоянного читателя, как правило, понятен круг этих абстрактных противников. Они служат некоторым эмоциональным фоном существования конкретных врагов. Связано это с принципиально нравственно негативным контекстом, в котором существуют отрицательные политические персонажи;

2) следуя текстам газеты, можно предположить, что существующая (прежде всего, политическая) система является одним из основных противников. Одним из обобщающих образов власти и системы является "Москва". Это не просто символ сосредоточения враждебной политической силы, власти ("демократической"), но и активно противостоящая ("исходит ядом") истинно национальной России сила, которая "картаво глумится над славянской открытостью, силой и верой". Скрытое противопоставление: славянство (русские) - евреи (масоны и т.п.), безусловно, узнается и прочитывается "своими" (да и не только ими). Здесь Москва уже вполне отчетливо совпадает с абстрактными врагами предыдущего кластера. Но здесь протягивается смысловая нить и к внешним противникам.

Схожая ситуация сложилась относительно российского правительства, которое "действует в интересах геополитических противников собственной страны". Но основные обвинения в его адрес связаны с неудачами чеченской войны, деморализацией армии и "сговором с чеченскими бандитами". Как видно, мотив предательства имплицитно здесь также присутствует.

Средства массовой информации занимают существенное место среди "врагов" державно-патриотической оппозиции. Выделяются следующие основные блоки характеристик: продажные, подконтрольные банкам, прозападные (проамериканские. К содержательным характеристикам добавляются еще чистые инвективы - "мерзкий", "хохочущий".

Несколько особняком стоят оппоненты, являющиеся радикальными противниками существующего политического режима. Это "радикально-националистический фланг оппозиции" и "православно-монархический фланг оппозиции", с которыми авторы еженедельника не сходятся по принципиальным идейным соображениям. Эти протестные секторы стоят на резко антиевразийских позициях. Естественно, что организации этих "флангов" также отвергаются как союзники. Так, "Память" характеризуется как "волчья яма", не рассматривается в качестве соратника и Русское Национальное Единство. Это стремление дистанцироваться от "ультра" весьма примечательно. Связанное с идеей полиэтничной империи, оно проявляется и в многонациональном составе авторов газеты;

4) к врагам сегодняшнего дня, связанным с актуальной политической проблемой, естественно, относятся чеченские сепаратисты. Логически и риторически примыкают к этой группе "банкиры", которые "прокручивали криминальные чеченские деньги" и "кремлевские нефтяные воротилы", которые "делали на чеченской нефти миллиардные состояния". Чеченский мотив входит также в описание Б. Ельцина, А. Лебедя, В. Черномырдина, правительства, СМИ и других противников, усиливая их негативные характеристики;

5) "плохими людьми" условно названы лица, которые несущественны с точки зрения политического противостояния "власть – оппозиция". Это конкретные люди (директора, родственники политических лиц, люди искусства и т.п.), которые являются негативными героями газетных материалов. Таких конкретных материалов "из глубинки" на удивление много в газете. Такая конкретизация общественного зла (коррупция, непотизм, воровство и т.д.) важна для пропаганды и агитации (также как и конкретизация общественного добра), поскольку создает легкую узнаваемость и приближенность проблемы к рядовому читателю.

Дискурс "Советской России"

1) Абстрактные противники представлены довольно слабо. Кроме того, они весьма просто узнаваемы. В своей обобщенности они до предела конкретизированы. Это "горстка разбойников", которая "построила свои дворцы и ночные клубы среди остановившихся заводов, умирающих флотов и армий, зарастающих полей", также это "киллер", "сутенер", "оборотни из обкомов и министерств" (однозначно интерпретируемые и читаемые как предатели, хорошо устроившиеся в нынешней жизни), некая "группа временщиков", у которой "задача - уничтожение и колонизация России", "взвинченные авантюристы", "гангстеры теневой экономики". Здесь мы также можем видеть сильный нравственный аспект. Очевидна негативная окрашенность каждого субъекта, создающая у потенциального участника движения, во-первых, сопереживание, во-вторых, эмоциональную близость с авторами текстов и самой газетой, а также, возможно, и с самим движением, в-третьих, одновременно некоторый эмоциональный комфорт, связанный с подразумеваемой демаркацией "нравственные мы - безнравственные они": читатель попадает в круг, нравственно одобряемый обществом;

2) "Советская Россия" – прежде всего, газета борющейся за власть партии и примыкающих к этой партии групп. Поэтому "(нынешняя) власть", "Кремль", "правительство", "режим", "президент" и т.п. занимают в этом блоке достаточно большой удельный вес. Критика строится по следующим направлениям: некомпетентность, бездарность руководителей страны; предательство национальных и государственных интересов России и русских; уничтожение государства (СССР, России); разрушение всех сфер жизнедеятельности общества; коррупция высших эшелонов власти и криминализация общества; безнравственность власти;

3) условия политической борьбы, прагматизм, требующий максимальной консолидации потенциальных сторонников и союзников, сказался в отсутствии политических противников, занимающих по отношению к власти оппозицию. Исключение составляют "псевдопатриот" Жириновский и "лжепатриот" Баркашов. В первом случае - конкурент Зюганова за президентство, во втором - явно одиозная фигура. Это свидетельствует о стремлении мобилизовать как можно большее число избирателей. В данном случае идейные принципы явно уступили задаче политического момента;

4) ситуативные противники представлены почти целиком местными структурами и политиками. Чечня не "породила" в коммунистической прессе врагов. Всего в массиве зафиксировано девять единиц анализа. Это три субъекта, один из которых Дудаев и два - собирательные образы - "всякий басаев" и "всякий радуев". Каждый из субъектов получил по две характеристики. Кроме того, Чечня присутствует как повод показать ответственность власти, военный истеблишмент, "псов войны" или конкретного политика. Но военных описаний и противостояния "Чечня – Россия" в проанализированных текстах не встретилось;

5) "плохие люди" в дискурсе "Советской России" также присутствуют, но их меньше. Это мелкие чиновники, хозяйственники, артисты. Для "Советской России" очень важно обозначить врага с точки зрения его классовости. Если в "Завтра" слова "капитализм" и "буржуазность" достаточно редки, то в издании КПРФ классовый враг непременно присутствует в каждом номере. Это могут быть "новые русские", "капиталисты" и "капитализм", "дельцы", "буржуазия". Также классовая позиция газеты выражается и в характеристиках: "Ельцин - это дикий капитализм, бесправие трудящихся, нищета".

Примечательно, что в коммунистическом издании присутствует этнический оппонент. Это соответствует национальным самоопределениям в блоке "Мы". Но здесь присутствует нечто, что отличает эту газету от державно-патриотического издания. В качестве негативных субъектов в "Советской России" присутствуют "евреи", причем, не только в качестве неких персон и эвфемизмов (например, "несколько пожилых неправильно говорящих по-русски мужчин"). Следует сказать, что обсуждение еврейской темы носит скорее международный характер и касается, в основном, проблем Ближнего Востока. Прямых инвектив в их адрес не встречается;

6) геополитическое пространство в "Завтра" с очевидностью центрировано вокруг России, которую "избрало божественное провидение как землю и народ, для которых Любовь и Правда стали главным смыслом бытия". Среди ее союзников оказалась только Беларусь (поскольку "славянская страна" и "традиционно двигалась в фарватере России"), но не ее парламент, который оказался в стане "врагов". Этот блок окружают геополитические враги - "Запад", США, Израиль, Турция.

Кроме этих сил, против России действуют: "международный капитал", "гуманисты из ООН", "прибалтийские фашисты", "фашисты Молдовы", Белорусский народный фронт и другие "антирусские силы", которые "станут откалывать от России куски территории". Кроме того, "мировое сообщество" также выступит против нашей страны - "подвергнет Россию в ближайшее время "массированному давлению", чтобы она ушла из Чечни".

Складывается ситуация, в которой мир, с одной стороны, поделен весьма отчетливо на "нас" и "их", с другой стороны, он принципиально враждебен. Россия с ее единственным союзником находятся в осаде.

Заявляя себя как "газета Государства Российского" (подзаголовок еженедельника), "Завтра" как бы претендует на роль основного транслятора российской государственности и державности. В этом отношении и следует рассмотреть предлагаемую схему международного политического пространства.

"Советская Россия" более сдержанна, и ее геополитическое пространство не настолько насыщено. Здесь существует Россия, против которой действует "Запад" и "западные идеологи", Америка и НАТО. Причем, нынешняя расстановка сил связана с поражением (разгромом) СССР в холодной войне. Как следствие этого - "мягкая оккупация России Западом". Целью Запада является расчленение России и "разрушение русского образа духовности, образа мысли". В этом ему помогают "гайдары" и "чубайсы" - "их волосатыми руками американцы вежливо подталкивают Россию к пропасти".

Фреймы ситуации.

Для общественного движения, его самосознания, ориентации его членов и мобилизации сторонников необходимо понимание того, где оказалось общество и почему. Ориентация в социально-историческом пространстве связана с анализом ситуации и определением субъектов ответственности. Такая необходимость исходит из потребности уточнить политических противников, указать на проблемы общества, которые движение стремится решить. Очень важен в этом контексте образ прошлого и образ будущего, как отрицательные характеристики настоящего. Таким образом, нынешнее положение может быть описано разными способами и с разных сторон. Другими словами, возможны несколько интерпретативных схем ситуации.

Сбор информации шел по блокам "Ситуация в стране", "Общественная проблема", "Прошлое", "Будущее". Также содержание блока "Политические институты" частично характеризовало конструирование общественными движениями идеологем, связанных с общественной ситуацией.

Ситуация в стране описывается с точки зрения ее экономических, политических, социальных характеристик как трагичная, катастрофичная. Кроме того, ей дается определенная нравственная оценка, и сама общественная мораль оценивается и включается в дискурс. Таким образом, перед нами несколько связанных между собой фреймов, участвующих в общем конструировании ситуации протестным движением.

Фрейм кризисного момента.

В самом общем виде ситуация описывается как "кризис ключевых основ российского общества" - экономики, культуры, науки, образования, экологии, армии и т.д. Кризис и является легитимацией протестного оппозиционного движения. В этом отношении его можно определить как базовый (master frame), то есть такой, который в своих основных содержательных моментах является общим для всех оппозиционных движений.

В силу специфики коммунистического издания сам кризис в "Советской России" расписан более подробно. Являясь необходимым моментом программных предвыборных текстов, картина "серьезной болезни общества" иногда привязывается именно к капитализации России. Вместе с тем, обе газеты открыто выступают против нынешних реформ.

Важную функцию выполняет "бескризисное" прошлое. Например, в "Завтра" это описывается следующим образом: "до Ельцина мы были сыты, обуты и имели лучшие в мире самолеты, а сейчас вымираем по полтора миллиона в год". "Советская Россия": "Россия из некогда захудалой, третьеразрядной страны стала передовой, развитой и экономически, и духовно", в которой был "высокий уровень доходов", "бесплатное образование", "социальное обеспечение" и т.п.

Фрейм заговора.

Тесно связанный с предыдущим, фрейм заговора частично объясняет причину нынешнего кризиса. Достаточно распространенный в среде радикальной оппозиции, он создает ощущение ясности врага при одновременной его трудноуловимости. Заговор - достаточно трудно проверяемая гипотеза, но, вместе с тем, она обладает большими объясняющими возможностями и определенным мобилизационным потенциалом.

"Завтра" предлагает два варианта тайной власти: 1) "Россией управляют не Ельцин с Чубайсом, а Клинтон и ЦРУ" и 2) "Россия в руках масонов".

"Советская Россия" использует иную риторику, которая по содержанию близка к первому варианту "тайной власти". Это идея "мягкой оккупации", "оккупации без иностранных войск". Но при этом все же "иностранные оккупанты" есть, и они "требуют сокращения и переделки русского народа в деморализованный "демократией" этнос, не представляющий никакой опасности для Запада".

Фрейм несправедливости.

В отличие от фрейма момента, связанного с фиксацией того, что есть в различных сферах общественной жизни, фрейм несправедливости дает оценку и направляет участников протестного движения. Непосредственные суждения о несправедливости найти достаточно сложно. Ситуация может восприниматься как несправедливая и описываться как реальная несправедливость в соотнесении авторов текстов и потенциальных читателей с индивидами и группами, являющимися героями публикаций и находящихся в состоянии ущемления и потери. Причем эти герои должны восприниматься как часть "нас". Описание коллективных страданий и лишений несет важную организационную функцию. Фрейм несправедливости - многосоставный конструкт. Уже в самоидентификации можно было видеть элементы этого фрейма. Описание "нас-несчастных", страдающих от действий властей, непосредственно связано с представлением о справедливости и несправедливости. Несправедливость, собственно, и разворачивается как несправедливость по отношению к нам, ущемление нас. В противном случае в дискурсе общественного протестного движения она лишается своей важной мобилизующей функции.

Противопоставление "в прошлом - сейчас" также усиливает нынешнее несправедливое положение. Здесь прошлое выполняет функцию картины узнаваемого и знакомого "справедливого". Но по отношению к социальной справедливости-несправедливости такие сюжеты встречаются только в "Советской России": "при коммунистах" "внимательно относились к людям", "простой народ раньше был более защищен материально и морально", "государство помогало растить детей". Представляя организацию, которая находилась у власти предыдущие семьдесят лет, вполне естественно и то время представлять как воплощение справедливости. Весь советский период "Россия шла по новому и неизведанному пути, призванному воплотить многовековую мечту человечества о справедливом обществе, царстве равенства и братства, счастья и уверенности в завтрашнем дне".

Фрейм падения общественных нравов.

Для протестных движений державного и коммунистического спектра очень важное значение имеет нравственная составляющая ситуации и включение моральной оценки в дискурс. Фрейм падения общественных нравов является базовым для консервативных общественных движений. Безусловно, характеристика ситуации как несправедливой уже нравственно окрашена. Но здесь иной акцент: не субъективное злонамеренное действие, приводящее к аморальной ситуации (как в случае с социальной несправедливостью), а нравственная болезнь, охватившая все общество.

Склонная к исторической риторике "Завтра" дает общий диагноз - "русская смута", "перемалывающая традиционные ценности и святыни, сословия, элиты, оставляющая вместо всего этого гниль, на которой яркими соцветиями паразитируют эти временные фигуры "типа Лебедя", каждая из которых отмечает веху наших несчастий". В нравственном обличении очень важна конкретизация морального зла. Выше уже говорилось о характеристиках политических "врагов", где их нравственные оценки были необходимы для усиления их "враждебности".

"Советская Россия" придает проблеме общественной морали религиозное звучание: "Бог и совесть становятся второстепенными или совсем упраздняются", происходит "попрание нравственных принципов". Интересно, что данная риторика достаточно далеко отходит не только от коммунистических, но и от социалистических идеологем. Можно, конечно, объяснить это стремлением собрать как можно больше союзников со всех флангов оппозиции, но возникает явственная угроза для коммунистической оппозиции - угроза разрушения собственной политической и идейной идентичности.

 

Фрейм национальной угрозы.

Можно утверждать, что для российских оппозиционных движений данный фрейм является базовым. Проблема рассматривается с двух сторон: как "кризисное положение русского народа" и как "угроза государственного развала", "кризис российской государственности", с которым непосредственно связан "кризис национальной политики и федерализма".

Первую проблему можно обозначить как этническое выживание, вторую - как сохранение государственности. Первая описывается в терминах демографических ("женщины перестали рожать", "Россия каждый год лишается миллиона своего населения") и политических ("идет массовый террор против миллионов русских").

Проблема сохранения государственности связывается с 1) прекращением реформ, которые создали угрозу самоуничтожения России; 2) возвращением к духовным истокам - "иного пути, кроме православного, у нас нет"; 3) изменением внешнеполитической ориентации.

Политические институты.

Вопреки ожиданиям, политические институты достаточно слабо представлены в газетном дискурсе оппозиции, причем в коммунистической газете они занимают относительно больше места. Но по содержанию "Завтра" и "Советская Россия" существенно не отличаются друг от друга.

В целом власть представлена как враждебная народу, антинациональная, чужая - ориентированная на интересы иных государств, предательская, коррумпированная. Здесь необходимо иметь в виду, что существует явная корреляция между восприятием образа политика или группы политиков в целом как нечестных и готовностью обратиться к методам насилия. Все это может способствовать дрейфу оппозиции к антисистемности и нелояльности, что говорит о неустойчивости демократического процесса в целом.

Будущее в дискурсе изданий.

Блок будущего достаточно мал. Общие тенденции, которые можно увидеть - это абсолютное доминирование описания прогнозируемого будущего над желаемым. Для "Завтра" это возрождение православия и совместное процветание России и Беларуси, для "Советской России" - победа Зюганова на выборах и, как следствие, - "Россия обретет новое дыхание, очнется от тяжкого, одурманившего сна. Излечит свои раны. Вдохнет новые силы. Выйдет на прямую и твердую дорогу". Но это не только желаемое, но одновременно и прогнозируемое будущее, связанное с некоторым условием.

В целом описание будущего достаточно мрачное - это катастрофы, дальнейший упадок, "медленное дряхление и угасание России", диктатура и т.п. Конструкция будущего выполняет роль негативного стимула. Идет постоянное нагнетание надвигающейся угрозы, опасности.

Вместе с почти полным отсутствием проблеска в грядущем, нет никакого связного рецепта выхода из нынешнего положения, реального варианта изменения прогнозируемой негативной тенденции развития. В этом отношении информация, полученная в блоках "Будущее", "Общественная проблема" и "Ситуация в обществе", непротиворечива. Одновременно это указывает на довольно слабый агитационный (и связанный с ним мобилизационный) потенциал оппозиции.

"Герои" в дискурсе.

Выделение блока "Герои" связано с проверкой идентификационной ориентации изданий, а также их ориентаций на те или иные исторические события, что может косвенным образом говорить об образе настоящего и будущего.

Этот блок самый маленький. Оказалось, что "Завтра" и "Советская Россия" очень отличаются друг от друга. Всего два совпадения - И. Сталин и М. Шолохов. Весьма неожиданным оказался и список. Также необычно и отсутствие в положительном или отрицательном контексте имени Ленина в "Советской России" (во всяком случае, в тех номерах, которые анализировались). В газете КПРФ чувствуется державно-строительный выбор героев.

Интересна незаполненность рубрики религиозных героев в газете "Завтра", вся она заполнена коммунистическим изданием. В условиях президентских выборов это неслучайно. Стремление собрать всех под свои знамена и "не вспоминать" своих настоящих коммунистических "героев" – свидетельство большого политического прагматизма. Но вместе с тем, это и отрицание своего собственного политического наследия.

Таблица. "Герои" в газетах "Завтра" и "Советская Россия" (Курсивом выделены совпадения в двух списках)

"Завтра"

"Советская Россия"

Ленин В. И.

Минин и Пожарский

Сталин И. В.

Сталин И. В.

Хрущев Н. С. ["антигерой"]

Петр I

Скобелев М. Д.

Суворов А. В.

Гагарин Ю. А.

Ушаков Ф. Ф.

Гумилев Л. Н.

Екатерина II

Распутин В.

Пушкин А. С.

Ильин И. А.

Твардовский А.

Вернадский В. И.

Горький М. А.

Платонов А. П.

Андреев Л. Н.

Мельников П. И.

Образцов С. В.

Шолохов М. А.

Шолохов М. А.

Булгаков М. А.

Маяковский В. В.

 

Хемингуэй Э.

 

Иисус Христос

 

апостол Петр

 

святитель Филарет Московский

Политический дискурс оппозиции не представляет единства, но точки взаимного тяготения, очевидно, существуют, и происходит конструирование общих базисных фреймов - кризисного момента, национальной угрозы.

Внутри оппозиционного движения происходит конструирование интерпретативных схем (которые представляются публике как некоторое отражение реальности) на основе диалогической стратегии. Это связано с существованием своего рода переговорного процесса и дискуссий по выявлению "мест" компромисса. Как отмечает Роберт Бенфорд, внутри общественных движений полемика вокруг интерпретативных схем вездесуща [27]. Наряду с этим, каждый сектор движения опирается на трансцендентальную стратегию, поскольку предлагаемые принципы, на основе которых осуществляется интерпретация, находятся вне реальной политической практики.

Для каждой стороны оппозиционного движения остаются и усиливаются проблемы самосохранения и сохранения своей идентичности, поскольку может быть нарушен водораздел "мы - они". Отсюда проблема самоограничения участников таких заочных дискурсных переговоров. И здесь тактическая необходимость и тактический успех может быть в будущем серьезной проблемой. При описании некоторых фреймов и аналитических блоков это было показано.

Наблюдаемое сближение можно охарактеризовать как принятие некоторых социальных ценностей державниками (их "социализация") и "национализация" коммунистической оппозиции.

Если в политико-онтологическом рассмотрении мы видим черты популистского дискурса с его разделением на добро (мы) и зло (они), то с точки зрения эпистемологических конструкций, связанных с объяснением мира и себя в этом мире, можно говорить о мифологичности дискурса. Мифологичность дискурса связана с архаизацией массового сознания в кризисное время.

Политическая риторика 1996 г. значительно смягчена по сравнению с 1992-93 гг. Можно говорить о том, что на уровне оппозиционной прессы не наблюдается готовности коммунистической и державно-патриотической оппозиции к открытой неконвенциональной конфронтации. Тем не менее, тяготение к нелояльности по отношению к существующим правилам политической игры очевидно.

Возможно также предположить, что мобилизационный потенциал рассматриваемых оппозиционных движений достаточно низок, что связано с почти полным отсутствием предлагаемых путей решения общественных проблем и позитивного образа будущего, а также доминированием в самоописании депривационных характеристик.

 

Представители дискурсного анализа не ставят своей целью выдвижение гипотез с их последующим подтверждением или опровержением. Любой исследователь знает, что полученные данные можно представить как подтверждающие, так и опровергающие любую гипотезу. Поэтому, основную цель дискурсного анализа формулируется как создание описания того, что может скрываться за каким-либо текстом или группой текстов. Известный французский психолог и социолог Moscovici говорил о том, что современные гуманитарные науки об обществе всегда очень сильно подвержены влиянию той общественной формации, в рамках которой они зарождаются и существуют. И дискурсный анализ не пытается занять недостижимую позицию над наукой и обществом как универсальный метод – он просто погружается в этот мир с целью произвести в каждом случае уникальное видение того или иного социального, политического или психологического феномена или явления, придерживаясь мнения о многомерности современного гуманитарного знания.

 

Литература

1.      Дейк Т. ван. Язык, познание, коммуникация. – М., 1989. – 315 с.;

2.      Дубровина С.Н. Политический дискурс как база исследования риторико-прагматической вариативности. – Мн., Препринты МГЛУ, 1999. – 8 с.;

3.      Дука А.В. Политический дискурс оппозиции в современной России (http//hp.soc.pu.ru:8101/publications/jssa/1998/1/home.html) ;

4.      Дымарский М.Я. Проблемы текстообразования и художественный текст. СП б., издательство СпбГУ, 1999. – 281 с.;

5.      Калина Н.Ф. Основы психотерапии: семиотика в психотерапии. – М.: "Рефл-бук"; К.: "Ваклер", 1997. – 272 с.;

6.      Квадратура смысла: французская школа анализа дискурса: Пер. с франц. и португ. / Общ. ред. И вступ. ст. П. Серио; предисл. Ю.С. Степанова. – М.: ОАО ИГ «Прогресс», 1999 – 416 с.;

7.      Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда. – М., Русское философское общество, 1997. – 183 с

8.      Поттер Дж. Дискурс-анализ как метод исследования естественно протекающей речи// Иностранная психология. – М., 1998, №10 – с. 36 – 45.;

9.      Пропп В.Я. Морфология волшебной сказки. (Собрание трудов В.Я. Проппа, том 1). Научная редакция, комментарии Ю.С. Рассказова. – Издательство "Лабиринт", М., 1999. – 288 с.;

10.  Современный философский энциклопедический словарь// статья "Дискурс" (А.Р. Усманова), Мн., 2000, стр. 222.

11.  Фуко М. Археология смысла. – Киев, Ника-центр, 1996. – 207 с.;

12.  Харре Р. Вторая когнитивная революция// Психологический журнал. – М., 1996, №2 – с.3 – 16.;

13.  Янчук В.А. Методология, теория и метод в современной социальной психологии и персонологии: интегративно-эклектический подход: Монография. – Мн.: Бестпринт, 2000. – 416 с.;

14.  Banister P., Burman E., Parker I., Taylor M., Tindall C. Qualitative Methods in Psychology: a Research Guide. – Open University Press, Buckingham, 1999. – 184 p.;

15.  Coyle A. Discourse analysis. In: Research Methods in Psychology/ Ed. by Breakwell G. M. and others – SAGE Publication, London, 2000 – pp. 251 – 269.;

16.  Crawford V.M., Valsiner J. Varieties of Discourse Experience in Psychology: Culture Understood through the Language Used// Culture and Psychology, Vol.5, #3, September 1999, SAGE Publication – pp. 259 – 271;

17.  Dijk T.A. van. Discourse as structure and process. – London, SAGE Publication, 1997 – 357 p.;

18.  Dijk T. A. van. Discourse as Social Interaction. A multidisciplinary introduction. Vol.2 – SAGE Publication, London, 1996 – 325p.;

19.  Dijk T. A. van. Political Discourse and Political Cognition (1997). – www.nu.yah/psych/vandijk.htm;

20.  Discourse Analysis. Special Issue// "Culture and Psychology" Vol.5, #3, 1999 – SAGE Publications, London – p. 258-368;

21.  Parker I., Burman E. Discourse Dynamics: critical analysis for social and individual psychology. – London, SAGE, 1992 – 360 p.;

22.  Parker I., Burman E. Discourse Analysis: the Turn to the Text. Introduction. – SAGE Publications, London, 1997 – 270 p.;

23.  Potter J., Wetherell M. Discourse and Social Psychology: Beyond Attitudes and Behavior. – SAGE Publication, London, 1990 – 320 p.;

24.  Potter J. Representing Reality. Discourse, Rhetoric, and Social Construction. – SAGE Publication, London, 1997 – 254 p.;

25.  Rae J., Drury J. Reification and evidence in rhetoric on economic recession: some methods used in UK press, final quater 1990// "Discourse and Society" – SAGE Publication, London, 1993, vol. 4(3): p.329-356;

26.  Ricoeur P. Interpretation Theory: Discourse and the Surplus of Meaning. – Forth Worth: Texas Christian University Press, 1976. – 107 p.;

27.  Snow D. A., Benford R. D. Master Frames and Cycles of Protest // The Sociological Quarterly. 1996. Vol.37, ?4;

28.  Snow D. A., Benford R. D. Master Frames and Cycles of Protest // Frontiers in Social Movement Theory /Ed. by Aldon D. Morris and Carol McClurg Mueller. New Haven and London: Yale Univ. Press, 1992.