- 175 -

Янчук В.А.

Психология постмодерна

Время как фактор изменений личности. Сборник науч. трудов / Под ред. А.Б. Брушлинского и В.А. Поликарпова. – Мн: ЕГУ, 2003. с. 175-201

 

Вхождение отечественной психологии в эпоху постмодерна совпало с годами перестройки, сопровождаемыми процессами радикальных изменений в социально-политическом строе всего постсоветского пространства. Радикальные изменения в экономических отношениях сопровождались ростом демократизации всех сфер жизни общества, в том числе и информационного поля психологической литературы. Отечественный потребитель, находившийся в ситуации существования единственной психологической традиции начал сталкиваться с появлением многочисленной психологической литературы, представляющей иные взгляды и решения, часто противоречащие знакомым и казалось бы незыблемым. Отсутствие какой-либо подготовленности к восприятию такого рода литературы, ранее нещадно критиковавшейся либо подававшейся в угодном «соусе», разделило психологическое сообщество на три условных лагеря: «ортодоксальных консерваторов», продолжающих с энергией достойной лучшего применения отстаивать непогрешимость прошлых представлений; радикалов, смело тиражирующих новые подходы, по форме и содержанию весьма отличающихся от оригинальных; наконец, растерянное большинство, стремящееся к самоопределению в ситуации множественного выбора, не обеспеченного четкими и определенными критериями оценки. Возможность же относительно беспристрастного знакомства с альтернативными психологическими традициями хотя и была представлена в зарубежных работах по истории психологии, не была реализована в силу не владения иностранным языком отечественным читателем и отсутствием квалифицированных переводов (J.F. Brennan [1994]; S.G. Brush [1974]; C.F. Graumann [1996]; D. Hothersall [1995]; H.H. Kendler [1987]; J.H. Korn [1997]; T.H. Leahey [1994]; D. Leary [1990]; W. Viney [1994]). Но исторические описания не беспристрастны и каждое из них редко претендует на выработку серьезных оценочно-критериальных оснований межпарадигмального

- 176 -

 сопоставления и пытается скрыть свои симпатии к какой-либо одной. Вследствие отмеченных обстоятельств анализ ситуации постмодерна в психологии представляется более чем актуальным. Тем более, что само понятие постмодерна не является данностью нашей культуры, только начинающей переходить от тоталитаризма к демократии, от универсализма к многообразию.

Постмодернисты (Лиотар, Рорти и др.) разделяют идею Фуко о том, что знание не является метафизическим, трансцендентальным или универсальным, а является продуктом конкретного времени и пространства. «Согласно модернизму знание является перспективным по характеру, тоталитарного же знания, способного схватывать «объективную» природу мира, не может быть вообще. Мы, скорее, нуждаемся и требуем множественности точек зрения или истин, посредством которых возможна интерпретация сложного, гетерогенного человеческого существования» [Barker, 2000, р. 21]. В ситуации постмодернизма осуществляется переход от поиска универсального знания к многообразию знаний, обогащающих друг друга. Примером чему является диалог различных сис­тем парадигмальных координат в психологии.

Сложность сопоставления различных систем парадигмальных координат, традиций и школ сопряжена еще и с тем, что в предлагаемых подходах практически не выдвигается в качестве ведущего основания само социальное бытие личности и ее окружения в их социально- и кросс-культурном контекстах. Историк также является человеком, не лишенным собственных предубеждений, находящимся под влиянием соответствующей парадигмальной и культурной традиции.

С переходом в культуре от модернизма к постмодернизму, с его повышенным интересом к многообразию и уникальности социального бытия личности как объекта психологического анализа, происходит прорыв в переосмыслении соотношения психологической науки и социального бытия личности и ее окружения [Kvale, 1997]. Именно в эпоху постмодерна происходит осознание психологами самого факта, что психологическая наука слишком далеко оторвалась от своего непосредственного объекта и предмета исследования. Точно также как начинает все больше осознаваться неадекватность использования к изучению живой человеческой сущности препарирующего свойства методов естествознания. Этому способствует общекультурная метафоризация психологического знания, отсутствие

- 177 -

прямого доступа к исследуемой реальности, возможность множественной интерпретации изучаемого феномена сопряжены с обсуждением проблемы влияния личности исследователя на выбор методологии и метода, процесс исследования и интерпретацию его результатов.

В ситуации постмодерна особенно активно обсуждается проблема перспектив развития современного психологического знания. Как подчеркивает один из крупнейших представителей социального конструктивизма в психологии J. Shotter: «Постмодернистский подход к пониманию требует от нас, в первую и главную очередь, отказа от “великой повести” о теоретическом единстве знания, проявляющемся в более локальных и практических целях. Это означает отказ от глубочайших выводов (и надежд), от мышления эпохи просвещения: заключающемся в утверждении о том, что то что реально доступно восприятию и представляет собой упорядоченный и систематический мир, (потенциально) одинаковый для всех нас – таким образом, что если мы упорствуем в своих исследованиях и аргументах, тем самым мы защищаем универсальное согласие о его природе» [1997, c. 69]. И далее, «наша неудача в доказательстве существования универсальности является важной неудачей; мы продолжаем обращаться с тем что, по-видимому, является единством гетерогенности (означающей систему отличий), как с единством гомогенностей (означающем систему сходств)» (Ibid., p. 69–70).

Перечень основных претензий, выдвигаемых постмодернистскими исследователями к позитивизму, господствующему в эпоху модернизма, может быть сведен к следующему: критике фундаментализма; обеспечении тесной связи с «прозаикой реальной жизни»; изменении позиции и характера психологических исследований; «окультуривании» психологического знания.

Фундаментализм в науке был подвергнут критике в работах ряда философов, занимавшихся проблематикой развития научного познания (Т. Адорно, Т. Кун, К. Поппер, В.С. Степин, П. Фейерабенд, Ю. Хабермас, М. Хоркхаймер и др.). Всех эти исследования объединяет констатация уязвимых мест позитивистского подхода к процессу познания в контексте получения средств доступа к объективной действительности. Уязвимость же позитивизма определяется, во-первых, опосредованностью такого доступа, инструментальными возможностями, и, во-вторых, личностью самого исследователя,

- 178 -

являющегося социальным существом, вовлеченным в контекст культуры и своего социального окружения.

Доминирование же в психологическом исследовании позитивистских оснований опять-таки во многом обусловлено человеческим или психологическим фактором. Как убедительно показано в ряде работ, анализирующих  исторический аспект становления и развития психологического знания, позитивистская ориентация исходно была предопределена стремлением психологии к конституированию как научной области естествознания (Аллахвердян с соавт. [1998]; А.В. Юревич [1999; 2000]; J.F. Brennan [1994]; C. Franklin [1982]; C.F. Graumann [1996]; D. Hothersall [1995]; H.H. Kendler [1987]; T.H. Leahey [1994]; W. Viney [1994]). Несмотря на общее понимание существенных отличий человеческой природы от объектов физической природы в силу обладания символическим и рефлексивным ее аспектами, тем не менее, понадобилось несколько десятилетий для того, чтобы этот вопрос хотя бы начал обсуждаться. Окончательное же развенчивание позитивизма как единственной научной методологии происходит лишь со сменой, с наступлением в культуре эпохи постмодернизма.

Анализируя состояние психологической науки в эпоху постмодернизма K.J. Gergen выделяет четыре ее фундаментальные особенности:

«Исчезновение предмета исследования». С его точки зрения наиболее фундаментальный вопрос, поставленный постмодернистами, сводится к утверждению о том, что «наш язык о мире оперирует как зеркало этого мира. В большей степени рассуждения о мире оперируют на основе социальных процессов, которые в свою очередь кристаллизуются в понятиях различных теоретических правил и предметов выбора». Следовательно, предмет исследования размывается и становится множественным.

Переход «от универсальных свойств к контекстуальному отражению». Вместо поиска универсальных свойств и качеств «постмодернистское мышление приглашает исследователя к принятию во внимание исторических обстоятельств вопроса. Каковы корни предпочитаемых рассуждений, каковы ограничения, что не устраивает? Для представителей постмодернизма наиболее существенной становится критическая саморефлексия».

«Маргинализация метода». При модернизме исследовательская методология переживает виртуальный апофеоз. Экспериментальная методология ставит человека «в

- 179 -

позицию механического автомата, поведение которого является продуктом внешнего ввода, таким образом, отрицая его активность и личную ответственность. Более того, такая методология порождает искусственное обособление между исследователем и субъектом, утверждая первичность знания, достигаемого через отношения отчуждения».

«Большая повесть о прогрессе». В рамках модернистского подхода прогресс научного познания рассматривается как процесс поступательного преодоления трудностей на пути достижения истинного знания. В постмодернизме «ставится под сомнение как само понятие истины, так и исследования как средства ее достижения» [1997, c. 23–25].

В психологии эпохи постмодернизма избирается курс на обеспечение тесной связи психологической науки с повседневной прозаикой жизни человека в условиях экзистенциально-феноменального бытия в условиях непосредственного социального окружения. Но в качестве ведущей цели определяется не предоставление единственно верных истин, а предложение альтернативных позиций, отражающих многообразие трактовок и возможных решений, объяснений того или иного явления. Вместо занятия нейтральной позиции психолог приглашается к идентификации с позицией личности, профессионала и политика. Активность, деконструкция, диатропика, полилинейность берутся на вооружение представителями гендерной, дискурсной, критической, экзистенциально-феноменологической традиций (K.J. Gergen [1992]; M.M. Gergen [1988]; W. Hollway [1989]; I. Parker, J. Shotter [1990] и др.). В рамках такого подхода людям предлагаются возможности выбора, альтернативы, применимые к пониманию повседневной жизни (C. Antaki [1988]; G.R. Semin, K.J. Gergen [1990]; J. Potter, M. Wetherell [1987]; S. Moscovici [1984; 1998]).

Постмодернизм призывает ученых присоединиться к сумятице культурной жизни – стать активным участником конструирования культуры. «Вместо того, чтобы говорить “это по причине этого” психолог постмодерна “говорит о том, каким это может стать”. Надо обрести смелость преодолеть барьеры здравого смысла, вводя новые формы теории, интерпретации, интеллектуальности» [K.J. Gergen, 1997, c. 27]. В этой связи K.J. Gergen предлагает понятие «генеративной теории», призванной преодолеть конвенциальное мышление и таким образом открыть новое альтернативное мышление и действия. По его мнению, посредством такого

- 180 -

теоретизирования ученые могут внести свой вклад в формы культуры понимания, объединения символических ресурсов, доступных людям в их непосредственной жизни. Постмодернистская психология пытается соединить психологов и общество.

J. Shotter, анализируя перспективы развития психологии, акцентирует внимание на необходимости изменения позиции и характера психологического исследования. С его точки зрения, необходим переход с позиции отстраненного, «обособленного проверяющего теорию созерцателя, к позиции заинтересованного, интерпретирующего, проверяющего процедуру, включенного наблюдателя»; с «одностороннего стиля исследования к двусторонней интерактивной модели» [1997, c. 58]. И далее, он конкретизирует эту мысль следующим образом: «вместо образа (а) “мышления как (пассивного) зеркала природы”, (b) “знания как точной репрезентации” и “исследователя как внешнего наблюдателя”» предлагается ряд других образов: «образ (а) ученого “как одного из членов сообщества “действующих вслепую” людей, исследующих собственное окружение, используя стек или другие подобного рода инструменты”; (b) для которых “знание значимо как средство обращения с ним, «знания происходящего вокруг», путях коммуницирования между ними”; и (с) “мышления как активно «создающего смыслы» относительно инвариантных свойств, открываемых при помощи инструментально обеспеченных исследований собственного окружения” – изменения с познания посредством ”наблюдения за”, на познание посредством нахождения “в контакте или соприкосновении с” изучаемым феноменом (Ibid).

По мнению J. Shotter, психологическая наука должна изменить свою исходную позицию, пересмотрев как исследовательскую процедуру, обязанную включать в плоскость рассмотрения поточность и континуальность феноменологии, так и способы легитимизации обретенного знания, предполагающие изменение отношения к экзистенциальным переживаниям. В более детализированном виде это изменение должно предполагать следующее:

1)      «от ориентированности на теорию к практике, от теоретизирования к практическому обеспечению, инструктивному описанию;

2)      от заинтересованности в обстоятельствах к заинтересованности в активности и использовании “мыслительных

- 181 -

средств” или “психологических инструментов” собственного изобретения;

3)      изменения от того, что происходит в головах индивидов к интересам (в большей части социальным) к природе окружения и к тому, к чему это может приводить, что позволяет или чему способствует»;

4)      переход от процедур, используемых кем-либо к согласованию, диалогу друг с другом;

5)      и исходной позиции отражения (когда поток взаимодействий приостанавливается), к локальным исходным точкам, вплетенным в исторический поток социальной активности в повседневной жизни;

6)      от языка репрезентации реальности к его роли как координатора многообразия социальных действий, с его репрезентативной функции, реализующейся в ряде лингвистически конституированных социальных отношений;

7)      от доверия нашему жизненному опыту как основе понимания мира, к рассмотрению социальных процессов его конструирования; и наиболее важно,

8)      от исследования, основанного на фундаменте, исходно принимаемом как авторитетный – провозглашающий приемлемость результатов вне времени, – к образцам исследования, предполагающим возможность корректирования ошибок, находимых в локальных ситуациях и обстоятельствах» (там же, с. 59).

J. Shotter подчеркивает: «Таким образом мы уходим от индивидуалистской, третьесторонней, внешней позиции созерцающего наблюдателя, исследователя, коллекционирующего фрагментированные данные с социально «сторонней» позиции наблюдения за реализующейся активностью, соединяющего пробелы между фрагментами при помощи изобретательного воображения теоретических категорий, к более интерпретативному подходу; уходим от использования выведения – утверждения (конечно, на некотором основании), что по существу ненаблюдаемые, субъективные сущности, предположительно внутриличностные, все же существуют, к моделям герменевтического изучения; от теоретических к более практическим интересам, связанным с вспомогательными средствами и способами, неизбежно применяемыми нами при проведении исследований» (Ibid, p. 60).

 

Необходимость нового мышления в осмыслении психологического знания, которое автор связывает с разрабатываемым

- 182 -

 на протяжении ряда лет интегративно-эклектическим подходом [2000; 2001], не является новой постановкой данной проблемы. Та же история психологии являет собой хорошую иллюстрацию присутствия многообразия подходов и традиций. Отечественному читателю это многообразие в основном представлено в переведенных на русский язык работах, посвященных теориям личности (К. Холл и Г. Линдсей [1997]; Д. Хьелл и Д. Зиглер [1997]). Д. Хьелл и Д. Зиглер в своем обзоре позиций ведущих теоретиков по основным положениям, касающимся природы человека, представляют удивительное разнообразие позиций известных психологов по ряду выделенных ими онтолого-эпистемологических оценочно-сравнительных измерений [1997, p. 576]. Этот обзор демонстрирует существенные расхождения даже в рамках одной и той же традиции. Например, по измерению рациональность – иррациональность на противоположных позициях находятся Эриксон и Адлер, с одной стороны, и Фрейд – с другой. Они предъявляют не менее пеструю панораму расхождений по предлагаемым ими в качестве критериев сравнения актуальным психологическим вопросам [1997, p. 673]. Столь же убедительные характеристики многообразия показывают и другие авторы, занимавшиеся изучением данного вопроса (C.S. Hall, G. Lindsey [1998]; B. Krahe [1992]; F.S. Mayer, K. Sutton [1996]; W. Mischel [1988]; D. McAdams [1994]; L. Pervin [1990; 1996]; R. Sapsford с соавт. [1998]; R. Stevens, M. Wetherell [1996] и др.).

Более того, конституированное многообразие не только не вносит сумятицы в научное мышление психологов, но и вызывает всяческое одобрение. Так К. Холл и П. Линдсей утверждают, что: «Давно пора освободить теоретика личности от обязанностей оправдываться за те теоретические положения, которые отличаются от нормативных или привычных взглядов на поведение» [1997, с. 679]. Авторы выражают свою убежденность в том, что «почти любая теория, если ее развивать систематически и сопровождать экстенсивными исследованиями, дает большие надежды на продвижение, чем слияние существующих теорий, некоторые из которых плохо сформулированы и ненадежно связаны с эмпирическими данными» [там же, с. 687].

«Следует признать, – отмечает R. Stevens – наличие многочисленных перспектив, концепций, теорий и областей исследования в психологии и обращаться с ними как с независимыми областями исследований, которые оказывают мало

- 183 -

влияния друг на друга – своего рода “мирное сосуществование”. Можно увидеть возможность какого-то синтеза – истинного “подхода с позиции множественных перспектив” – и использовать то, что является, с вашей точки зрения, сильными сторонами каждой для компенсации слабостей других. Можно также рассматривать эти альтернативные перспективы как соперников, стремящихся в соревновании доказать правомерность собственных объяснений поведения и жизненного опыта и отрицать саму  возможность мирного сосуществования» [1998, c. 41].

R. Stevens и M. Wetherell видят в качестве единственного ответа на ситуацию многообразия «поиск отношений и взаимодополняющих оснований …, т.к. существует общее согласие в том, что человеческое поведение подвержено множественным влияниям, включая биологию, раннее развитие, когнитивные процессы, рефлексивную осведомленность и активность, а также взаимоотношения и социальные влияния» [1996, с. 364].

В моих работах [2000; 2001] показано, что существующее психологическое многообразие обусловлено множественностью выбора в соответствующих онтолого-эпистемологических дихотомиях: объективность субъективность; детерминизм индетерминизм; мужское женское; интерличностное – интраличностное; прошлое – будущее; наследственность – изменчивость; гомеостаз – гетеростаз; статичность – динамичность; активность – реактивность; атомизм холизм; познаваемость – непознаваемость; рационализм – иррационализм; символическое – рефлексивное; идиографическое – номотетическое, биологическое – символическое (рефлексивное), количественное качественное. Ни по одной из них невозможен однозначный выбор, не вызывающий критических замечаний, психологические свидетельства чего приводят Л. Хьелл и Д. Зиглер [1997, с. 576].

Любая фундаментальная категория социальной психологии и персонологии может быть рассмотрена с позиций разных подходов и перспектив, приводя зачастую к диаметрально противоположным и, главное, научно обоснованным, результатам. Так, социальное поведение личности в социальном мире при его анализе с позиций биологической перспективы, основывающейся на физиологии и этологии, рассматривается по аналогии с поведением любого другого представителя животного мира в его естественной среде обитания. «На функциональном уровне, –

- 184 -

отмечают R. Stevens, M. Wetherell, – применяются концепции и принципы эволюционной теории, а на причинном уровне, анализ ведется в контексте физиологических процессов, лежащих в основании поведения и жизненного опыта» [1996, c. 352].

При когнитивном подходе, ориентирующемся на эксперимент и выявление номотетики, в качестве исходной базовой посылки выступает признание факта наличия объективной реальности. Как следствие, особое внимание уделяется операционализации и верификации предмета исследования. Основополагающей метафорой данного подхода выступает компьютер и лежащие в основе его функционирования процессы переработки информационных баз данных. Но и в рамках этого рационалистического подхода к рассмотрению социального бытия личности и ее окружения присутствуют элементы эклектики. «С одной стороны, этот подход отмечает потенциальную регулярность в путях взаимодействия людей и их интерпретации окружающего мира, являющейся результатом фиксированных характеристик перерабатывающих информацию систем, таких как категоризация. Эти не прекращающиеся процессы утверждают устойчивость и непрерывность реакций человека в отношении быстрых изменений. С другой стороны, обсуждение влияния культуры на когнитивный стиль показывает наличие огромной подвижности» [Ibid, p. 355–356].

В рамках же экзистенциально-феноменологического подхода, служащего методологическим основанием гуманистической традиции акценты смещаются в сторону субъективных жизненных переживаний и рефлексивной осведомленности. Отсюда акцентация в исследованиях на феноменологическом анализе жизненных переживаний и концептуализацию путей переживания мира. И в этом случае имеет место эклектизация рационального анализа и призывов к схватыванию жизненных переживаний. «Субъективные переживания сами по себе обладают способностью не только репрезентировать, но и генерировать. Посредством рефлексии и мышления возможен подход к изменениям и новизне. Другое основоположение заключается в признании человеческой способности к рефлексированию собственных переживаний, которое может играть существенную роль в генерировании того, о чем мы думаем, ощущаем, делаем и становимся» [Ibid, p. 357]. В рамках данного подхода утверждается, что «мы обладаем способностью создавать самих себя», одновременно отмечается присутствие «некоторых характеристик человеческого

- 185 -

существования (например, ограниченность, способность выбора), которые являются фундаментальными и присущи всем людям (обладание правом игнорирования возможности выбора)» [там же].

Социальные конструктивисты исходят из утверждения ведущей роли языка и дискурса в конструировании человеком социального мира. «Утверждается, что язык и дискурс конструируют социальную и индивидуальную реальность» [там же, с. 358]. Как и экзистенциальные феноменологи, социальные конструктивисты подвергают сомнению полезность экспериментального нахождения абстрактных обобщений о поведении человека. Одновременно выражается сомнение в отношении идеи о  самосодержательности и личностности субъективных переживаний, утверждаемых экзистенциальными феноменологами. Их скорее интересует социальная история рассуждений об экзистенциальных потребностях, нежели рассмотрение их в качестве фундаментальных аспектов человеческой сущности. В то время как представители биологического подхода больше акцентируют внимание на универсальной природе основополагающих процессов, например, эмоциональной экспрессии, социальные конструктивисты больше интересуются тем, как осуществляется взаимодействие между социальным и биологическим.

Психологи, работающие в рамках психодинамического подхода, при всех их специфических отличиях от оригинальной версии З. Фрейда, едины в определении центрального основоположения – «структура, содержание и динамика психики не обязательно доступны сознанию» [Thomas, 1996, p. 286]. Если социальный конструктивизм приглашает к радикальному переосмыслению природы человеческих жизненных переживаний и социальной жизни, то же делают и представители психодинамического подхода. Но в отличие от утверждения первых об осознанном социальном конструировании представлений о мире, представители психодинамического подхода выдвигают на первый план биологическую природу и бессознательное. В отличие от рационализма когнитивистов и, с определенными оговорками, экзистенциальных феноменологов, ими делаются акценты на иррациональность.

Представленный иллюстративный обзор рассмотрения проблемы социального поведения с позиции разных перспектив ставит вопрос определения в них и избрания стратегии взаимодействия. Одну из таких

- 186 -

стратегий предлагают R. Stevens и M. Wetherell – « рассмотрение их как взаимодополняющих, показывающих различные грани сложного предмета исследования» [1996, c. 362].

Одной из самых сложных проблем межпарадигмального диалога является нахождение точек сопряжения несопрягаемого. R. Stevens и M. Wetherell ставят ряд вопросов, возникающих при поиске путей такого рода сопряжения: «Что должно быть сделано? Какой позиции должен придерживаться исследователь, сталкиваясь с различиями такого рода? Эти вопросы порождают вопросы о статусе знания, его истинности и природе реальности» [Ibid, p. 366].

Названные авторы предлагают и две возможные стратегии:

«Дискуссии между перспективами и существованием конкурирующих объяснений могут рассматриваться как эмпирическая проблема – означающая, что расхождения могут быть преодолены в дальнейших исследованиях проблемы установления истинности и природы реальности случая. … В случае невозможности проведения решающего эксперимента, мы должны рассматривать данную проблему как решаемую в будущем по мере развития теории».

Второй возможной стратегией является признание конструируемости реальности. В соответствии с данной позицией «не существует реальности, независимой от наших концепций и теорий: в этом случае, дискуссии являются серьезным вопросом – т.к. они связаны с выяснением того нахождения путей сопряжения несовместимых мировоззрений при присутствии ограниченного числа критериев для арбитрирования. Единственно, что мы можем сделать в данной ситуации убеждать друг друга при помощи аргументов и будущих исследований, проясняющих дебатируемые вопросы. Изменения наступят со временем (не обязательно лучшие) скорее через разработку новых мировоззрений и новых парадигм научных дискуссий, нежели при помощи эмпирических решений» [там же, с. 366].

В случае избрания первой стратегии возникает проблема критериев и оценочных стратегий, которые могут быть применены к столь несовместимым подходам. В то время как биолог может апеллировать к осязаемым измерениям физиологических процессов, социальный конструктивист может делать заключения, исходя из анализа идеологии и ее влияния. В то время как представитель экспериментального направления может полагаться

- 187 -

на результаты экспериментов, экзистенциальный феноменолог оперирует обращениями к жизненным переживаниям.

K.J. Gergen пропагандирует вторую стратегию, отрицая саму идею о том, что любое знание может репрезентировать некоторые фундаментальные основания или универсальность в отношении всего понимания реальности. По его мнению, направления в психологии должны рассматриваться «как проникновения в дискурсивную практику мира» [1980, c. 103]. Оптимальные формы дискурса нуждаются в оценке со стороны других дискурсов, таких как литература, политика, рассуждения с позиции обыденного сознания. Разговоры и диалоги между ними являются необходимыми и континуальными. Автор утверждает, что, фактически, в этом контексте социальный психолог имеет этические и политические обязательства в привнесении собственного вклада в аргументацию, реализующуюся в демократическом обществе, утверждая собственную позицию.

R. Sapsford выдвигает в качестве основания психологического многообразия многообразие эпистемологическое. Он выделяет три типа эпистемологических оснований: (1) номотетическое – «заинтересованное в установлении фундаментальных причинно-следственных законов, ко­торые, как это предполагается, лежат в основании социального поведе­ния»; (2) интерпретационное (психодинамический и социально-конст­руктивистский подходы) – «концентрируются на качественных описа­ниях, на интерпретации»; (3) гуманистическое (экзистенциально-фено­менологический и гуманистический подходы) – утверждающее, «что люди не просто продукты влияний, находящихся за пределами их кон­троля, а в полном смысле обладают ответственностью за осуществление собственного выбора» [1998, c. 75].

Отмечая, что «человеческое бытие является продуктом очень продолжительного периода биологической и культурной эволюции», – R. Stevens предлагает вычленение трех отличающихся способов или оснований человеческих действий – биологический (первичный), символический (вторичный) и рефлексивный (третичный). «Каждый способ вырастает из предшествующего, но при этом приобретает качественно отличную форму. Другими словами, вторичный и третичный способы или основания человеческих действий являются новыми и независимыми процессами» [1998, с. 76]. К первичным процессам (или первосигнальным, в терминологии И. П. Павлова) он относит биологическое отражение, основывающееся на

- 188 -

биохимических и психофизиологических процессах, создающих фундамент поведения. Эти процессы детерминированы генетически, и их изменение возможно лишь в процессе эволюции - мутациями, естественным и половым отбором. Первичные процессы определяют интеллект и темперамент. вторичными – символические и третичными – рефлексивные.

Радикальный рост мозга у человека привел к фундаментальному изменению природы человеческой активности. Теперь она становится не только биологической, но и символической или второсигнальной. Ведущим источником активности становится не биологическая наследственность, а коммуникация и научение. С этого момента изменения происходят через коммуникацию и взаимодействие с окружающими людьми, что приводит к возможности значительно более быстрых изменений по сравнению с биологической эволюцией. «Способность к символическому мышлению, появившаяся в процессе биологической эволюции, единожды возникнув, приводит к фундаментальным изменениям в путях генерации действий» [там же, стр. 77].

R. Stevens выделяет в качестве оснований символической формы общество с его ценностями, представлениями, социальной практикой и аттитюдами, внутренне присущими языку, ассимилируемыми из субкультуры в которой непосредственно живет человек, и жизненные переживания детства, формирующие ассимилируемые индивидуальные системы значений через взаимодействие с ровесниками и родителями, которые и создают наши внутренние личностные миры (сфера, например, психодинамических теорий). В субкультуре формируются коллективно разделяемые системы значений или социальные репрезентации, в непосредственном же окружении системы индивидуальных значений.

Над этой вторичной символической формой существует третичная – рефлексивная осведомленность. Ее возникновение связано с формированием у человека способности символизировать и концептуализировать самого себя. Мы можем обозревать и осуществлять текущий мониторинг собственных действий, рассматривать себя, также как и любых других людей, наконец, рассматривать альтернативные способы поведения. Другими словами мы обретаем способность к самоосведомленности и рефлексивному выбору. Рефлексивная осведомленность основывается не на биологическом отражении, также как и не на значениях, ассимилируемых из культуры или в годы детской социализации, а на человеческой способности

- 189 -

отражать то, что мы делаем, созерцая и инициируя альтернативы и новые действия.

Рассуждая о процессах перехода от вторичной к третичной формам, от символических к рефлексивным процессам, R. Stevens пишет: «Современный комплексный мир вводит изобилие информации через книги, средства массовой информации и путешествия – о представлениях и способах бытия, отличных от наших собственных. Расширение альтернатив, открытых для нас может способствовать рефлексивному выбору. Возможно жизнь в этих называемых B. Luckman “множественных мирах современного человека” обусловливает нас на рефлексирование различных аспектов нашего существования и размышление о том, каким оно могло бы быть в противном случае» [Ibid, p. 78].

В своей дифференциации сфер приложения Stevens идет дальше, распределяя биологическую форму в качестве объекта естествознания, символическую – социальных наук или наук о личности, рефлексивную – моральным наукам, исследующим что может быть и что должно быть. В наиболее общем виде концепция R. Stevens представлена в таблице.

В предлагаемой тримодальной теории человеческих действий R. Stevens убедительно показывает качественное отличие выделенных процессов и обосновывает необходимость качественно отличного подхода к их изучению. «В случае биологических объяснений или первичного способа анализа, действия должны связываться со специфическими биохимическими и психофизиологическими процессами. Они являются осязаемыми и, следовательно, потенциально наблюдаемыми и измеряемыми. Следовательно, по отношению к ним полностью применимы методы естествознания (т.е. номотетический подход, направленный на установление причинных законов)» [Ibid, p. 79].

«На вторичном или символическом уровне, тем не менее, основаниями действий не являются осязаемые биологические процессы, а значения. По самой своей природе, значения не измеряемы и не наблюдаемы. Они могут только выводиться, конструироваться и интерпретироваться. Мы можем понимать действия данного способа, атрибутируя значения (такие как интенции) действующему». По отношению к такого рода интерпретациям наиболее продуктивен герменевтический подход, направленный на интерпретацию значений

- 190 -

человеческих действий и увязыванию их с лежащими в  основании влияниями и в конечном счете и формирующими их» [Ibid].

Концептуальная схема тримодальной теории оснований человеческих действий R. Stevens [1998, c. 81].

Форма

Первичная

Вторичная

Третичная

Основания для действий

Биологические процессы

Символические процессы

Рефлексивная осведомленность

Влияние на действия

Генетическая наследственность

Значения, ассимилированные от общества и в детстве

Способность к рефлексии и осведомленность о действиях и их последствиях

Основание

Детерминизм

Детерминизм

Автономия

Эпистемологический тип

Номотетический

Герменевтический

Трансформационный

Эпистемологическая цель

Объяснение (в понятиях причинно-следственных законов)

Интерпретация

Способствование возможностям

Тип психологии

Естественнонаучная

Социальные науки или науки о личности

‘Моральные’ науки

Примеры психологических подходов

Психофизиология

Социальный конструктивизм. Психоанализ.

Экзистенциальная психология.

Некоторые направления гуманистической, феминистской и буддистской психологии

 

На уровне рефлексивной осведомленности, как подчеркивает R. Sapsford, «мы сталкиваемся не с актуальным, а возможным, не с тем, какими являются объекты, а с тем какими они могут быть. Как номотетический, так и герменевтический подходы основываются на детерминизме (действия на первичном уровне детерминируются первичными основаниями, наследуемые биологическими процессами, на символическом уровне – ассимилируемыми значениями). Тем не менее на третичном уровне рефлексивной осведомленности

- 191 -

действия не детерминированы, а творятся автономной личностью благодаря своей способности рефлексировать самое себя и события.

Психология на уровне биологических или первичных оснований может рассматриваться как естественная наука и на символическом или вторичном уровне как социальная или “персоналистская” наука. На третичном уровне она является тем, что мы называем “моральная” наука, т.к. она более заинтересована в том, как мы выбираем действия: она репрезентирует изучение не того что есть, а того, что может быть и должно быть. Эпистемология такого основания нуждается в фокусировании на возможности и будущем. Нежели настоящей актуальности по отношению к прошлому и она нуждается скорее в автономии, чем детерминизме. Я называю эпистемологию такого типа “трансформационной”» [Ibid, p. 80].

Предложенные эпистемологические основания вполне убедительно доказывают невозможность решения проблемы многообразия путем нахождения единого универсального основания, одинаково приемлемого и для естествознания и для социальных наук, тем самым, создавая предпосылки для разработки методологических подходов, предполагающих интеграцию психологических знаний (а также естественнонаучных и гуманитарных) о человека и его социальном окружении. Констатация необходимости качественно иных подходов к изучению разных уровней, оснований или способов человеческой активности, при одновременном сохранении продуктивного диалога между изучающими их областями науки, должна сопровождаться выдвижением психологических оснований рассмотрения этой активности.

В качестве первого из них выступают идеи о процессуальности и пространственно-временной континуальности, исходно поставленные и реализуемые в рамках философского прагматизма и его психологического последователя – интеракционизма. Это, прежде всего, «идеи о значении объекта, развитии социальной самости как функции социального научения, мыслительной активности как процессуальной, человека как активной сущности, активной роли организма в формировании его окружения, социальных изменений через посредничество человеческих усилий и активную роль ситуации в повседневной жизни» [Franklin, 1982, c. 77].

Наибольший вклад в психологическую адаптацию этих идей внес В. Джемс в своем не теряющем ценности

- 192 -

фундаментальном труде «Научные основы психологии» [1902]. В. Джемс подчеркивает: « Для целей психологической науки не требуется изобретать ни метафизической, изменяющейся сущности (вроде особой души), ни трансцендентального Ego, видимого как бы вне времени. Познающее мое «Ego» есть мышление, в каждый момент времени, отличающееся от того, чем было за миг перед тем, но способное признавать своим это предыдущее мгновение вместе со всем тем, что это предыдущее мышление признавало в свою очередь своим» [там же, с. 168].

Идеи процессуальности и качественного отличия социальной сущности человека наиболее продуктивно разрабатывались в исследованиях J.H. Mead [1974]. Выдвигая в качестве базовой психологической категории «самость», он подчеркивает, что именно она «делает возможным существование человеческого общества как отличной сущности» [там же, c. 240]. Mead подчеркивает рефлексивную природу самости. «Самость как рефлексивная означает, что индивид становится объектом самого себя или собственной самости. Это совершается через адаптацию к позиции других и рассмотрению себя с их точки зрения. Совершая подобное, человек способен не только испытать действия, совершаемые по отношению к другим, но и погрузиться в эти действия» [Ibid].

Именно «рефлексивность представляет основное отличие человеческого – обладающего способностью к самоотчету – от инфрачеловеческого – не обладающего ею. Человек не просто реагирует на открытые действия других людей, а, прежде всего, интерпретирует их. Если моя интерпретация действий (оценка значения сигнала) синонимична значению, придаваемому им другим, начинаются согласованные действия. Потому, что я отвечаю на свои собственные сигналы с точки зрения другого человека и потому, что другой отвечает на его собственные сигналы с учетом моей точки зрения, становится возможным формирование единого значения этих сигналов. Когда люди овладевают опытом других вследствие реагирования на собственные сигналы, они тем самым включают поведение других в свое собственное и поведение становится действительно социальным» (Ibid). Именно  в этом контексте общество представляет собой процесс символической интеракции – «процесс, в котором порождается самость, представляет собой социальный процесс, который подразумевает взаимодействие индивидов в группе, предполагающее предсуществование

- 193 -

группы. Он также предполагает некоторую совместную деятельность, в которую включены различные члены группы» [Ibid, c. 164]. Как раз в постмодернизме ведущим понятием построения теории и практики вновь становится понятие рефлексивности. S.E. Hawes в этой связи пишет: «Так как постмодернисты настаивают на том, что все знание дискурсивно существует в социальных отношениях и, в расширительном смысле, что знание является частичным и многообразным, оно обязано обратить пристальное внимание на самое себя, как на средство оценки контекстов, которые порождают и ограничивают свою область значений» [1990, c. 99].

Идеи символической природы социальной сущности человека дополняются и развиваются положениями культурно-исторической теории развития Л.С. Выготского, предложившего различение двух планов поведения – натурального (результат биологической эволюции животного мира) и культурного (результата исторического развития общества), слитых в развитии психики. Опосредованность культурного развития орудиями, направленными «вовне», на преобразование действительности, и знаками, направленными «вовнутрь», сначала на преобразование других людей, а затем на управление собственным поведением.

Характеризуя роль символической природы человека в его поведении в контексте выяснения соотношения сознания и слова, Л.С. Выготский подчеркивал, что «если ощущающее и мыслящее сознание располагает разными способами отражения действительности, то они представляют собой и разные типы сознания. Но если речь идет о разных типах сознания, то вполне резонным становится вопрос о методах их исследования, путях объяснения, которые тоже должны быть разными, но, одновременно, соотносимыми и сопрягаемыми друг с другом, т.к. оба актуализируются в поведении единого объекта – человека» [1982, c. 361].

Как отмечает D.E. Polkinghorne, «фрагментарность и постоянная изменчивость поверхностных проявлений реальности признается постмодернизмом. Он отрицает саму возможность разработки философских средств постижения этих поверхностных проявлений. Даже если бы такие средства были возможны, постмодернизм высказывает сомнения в отношении нахождения универсальных и последовательных структур под этой неупорядоченной поверхностью. Пласт жизненных переживаний обыденного человеческого научения локализован

- 194 -

ниже многообразия поверхности и вне  конечных оснований» [Polkinghorne, 1997, p. 150].

«Вместо того, чтобы репродуцировать картину реальности такой, какой она есть на самом деле, человеческие жизненные переживания состоят из значимых интерпретаций реальности. Эти интерпретации в основном характеризуются способами, которыми объекты, составляющие реальность (физические объекты, концептуальные категории, другие люди и самость) могут способствовать достижению целей. Многообразие является результатом различных исторических, культурных, социальных и личностных окружений, в которых человек локализован. Коллекции культурных и индивидуальных паттернов не являются статичными. Если взаимодействия не могут быть ассимилированы настоящими паттернами, паттерны изменяются, аккомодируя в прошлом не интерпретируемые и бессмысленные взаимодействия. Изменения реализуются через работу воображения от метафорических и метонимических процессов к более общим или дифференцированным паттернам» [там же, с. 150–151]. Признание полиинтерпретируемости реальности, невозможности нахождения единых универсальных рациональных оснований, способных схватить многообразие проявлений реальной жизни становится квинтэссенцией постмодернизма.

Эта диатропичность поддерживается психотерапевтической и клинической практикой, выступающими еще одним психологическим основанием интегративной эклектики. Сегодня является общепризнанным разрыв, образовавшийся между академической психологией, ориентирующейся на модернистский рационализм, и психологией практической, представляющей собой воплощение идей постмодернизма о многообразии [Kvale, 1997]. Если раньше, а в академической традиции, исследователи чаще всего ориентировались на конкретные представления об исследуемой ими реальности, конструируя соответствующие рациональные модели, системы или теории, то в эпоху постмодернизма они все большим количеством психологов-практиков начинают рассматриваться скорее как метафоры или шаблоны возможной организации жизненных переживаний клиента.

Интересное исследование познавательной активности психологов-практиков предприняли H.L. Dreyfus и S.E. Dreyfus, идентифицировавших пять типов когнитивных процессов, используемых ими [приводится по: Kvale, 1997, c. 155–156]. Каждый из типов соответствует пяти стадиям профессионального развития. Для первого типа характерно понимание

- 195 -

используемых новых знаний как внешних по отношению к психологу-практику. Для него характерно воплощение правил, приобретенных в процессе обучения. Для пятого же, последнего, типа, характерно избрание в качестве базового собственного опыта со смещением акцентов на уникальность ситуации. Достижение позиции эксперта с неизбежностью приводит к осознанию зависимости знания от контекста и, как следствие, к признанию многообразия практик. Практическая психология уважительно относится «к многообразию теорий и практик в рамках существующего знания. Она не ищет глобальной метатеории, описывающей жизненные переживания вне зависимости от времени и пространства. Она строится из фрагментов понимания, выработанного в предшествующей практике. … Знание практикующего психолога не является “истинным” в традиционном понимании этого слова, предполагающем соответствие реальности. Скорее оно представляет коллекцию отдельных исследований и микрообобщений, служащих шаблонами для понимания клиентов» [Ibid, p. 160]. Из этих микрообобщений, соединенных со знаниями других и формируется подлинное понимание уникальности каждого конкретного случая, суждение о диатропичности психологического знания. «Такое понимание, – подчеркивает D.E. Polkinghorne, – не является выражением пренебрежительного скептицизма; скорее оно приводит к открытости, к существованию многообразия подходов для оказания помощи людям» [1997, с. 162].

Вполне понятно, что лозунг приоритетности уникальности каждого случая наряду с несомненным оптимизмом, навеянным предшествующим его игнорированием, имеет и свои негативные последствия. Полагаясь только на собственный опыт, психолог-практик рискует повторить практику «изобретения велосипеда» со всеми его издержками. Да и превращение его в эксперта становится возможным только через приобщение к опыту других, тем метафорам, системам, моделям, которые получили признание и отражены в теории. Главным является вывод о необходимости преодоления догматизма в применении накопленного психологического знания, осознания уникальности случая, нахождения гармонического сочетания между идиографией и номотетикой, имикой и итикой, что и предполагается интегративной эклектикой.

Таким образом, для ситуации постмодерна характерно осознание неизбежности присутствия в психологическом исследовании

- 196 -

многообразия теоретических подходов и эмпирических результатов, обусловленных, во-первых, сложностью объекта и предмета психологического исследования, связанной с их экзистенциально-феноменальной континуальностью и процессуальностью; во-вторых, троичной качественно отличной природой (биологическая, символическая, рефлексивная) детерминации человеческой активности, не позволяющей использовать качественно однозначные способы их описания и объяснения, а также инструменты изучения; в-третьих, зависимостью теоретических обобщений от способности исследователя достраивать целостное представление о сути исследуемого феномена на основании имеющихся в его распоряжении фрагментов знания; в-четвертых, многообразием практики и ее обусловленностью от конкретного ситуативного контекста.

Постмодернистские ориентиры психологического познания отражают критические тенденции, сформировавшиеся в отношении доминирующей и сегодня (особенно в США) позитивистской традиции. Тем не менее они не снимают вопроса о необходимости налаживания межпарадигмального диалога. Диалога, направленного не на доказательство преимуществ кого-либо перед кем-либо, а диалога, направленного на взаимопонимание и нахождение дополнительных ресурсов углубления представлений в области изучения социальной феноменологии.

Одним из возможных подходов, создающих предпосылки для такого рода диалога, выступает интегративно-эклектический подход, разрабатываемый мною [2000; 2001; Yanchuk, 1998-1999]. Интегративная эклектика, представляющая собой альтернативу логике универсализма, предполагает постижение природы феномена через сопровождаемое критической рефлексией интегрирование, эклектику различных традиций, подходов, логик и инструментов при сохранении их автономии в последующем развитии. Суть подхода заключается в многоплоскостном, полилинейном, разновекторном анализе, создающем возможность качественно иного инсайтирования, предполагающего включение в плоскость анализа аспектов множественности, диалогичности, диатропичности феномена. Занятие позиции оппонента, включение в конкуренцию идей, критическая рефлексия, критическое позиционирование предоставляют возможность отстраненного анализа, превращающегося в еще один «вечный двигатель» прогресса

- 197 -

знания. Речь идет не об интеграции как неизбежно порождающей тенденцию к монополии истины со всеми вытекающими отсюда последствиями, а совершенно свободном оперировании разноплоскостным, разновекторным знанием, связанным с наиболее продуктивно работающими в проблемной области традициями и их инструментарием.

Методологический фундамент интегративной эклектики составляют понятия поливариантности истины, онтологического плюрализма, диалогики и диатропики. Интегративная эклектика предполагает привлечение к анализу находок и достижений тех традиций, тех подходов, которые наиболее продуктивно работают в конкретной феноменальной области с последующей возможностью диффузии инсайтов и идей, их критической рефлексии через альтернативное позиционирование, способствующее преодолению парадигмальной и авторской предубежденности и на этой основе - продвижению к более глубокому постижению исследуемого феномена, переходу на более высокий уровень обобщения за счет рас­смотрения теоретических построений разных порядков сложности.

Интегративная эклектика предлагает механизмы развития психологического знания, в качестве которых выдвигаются: парадигмальное позиционирование; интегративно-эклектический диалог альтернативных традиций и критическое рефлексивное позиционирование (альтернативный круг).

Парадигмальное позиционирование предполагает четкое определение исходных позиций, которых придерживается исследователь, включающее определение онтолого-эпистемологических оснований, способа теоретизирования и метода исследования с фиксацией их возможностей, ограничений и сферы экстраполяции результатов. Оно позволяет налаживать продуктивный межпарадигмальный диалог, освобождая оппонентов от необходимости доказательства единственной верности и универсальности предлагаемого подхода. Позиционируя подход, констатируя его потенциал и ограничения, исследователь получает возможность свободно соотносить собственную позицию с позицией оппонента при признании правомерности таковой как обусловленной исходно выбранной системой исследовательских координат.

Интегративно-эклектический диалог представителей альтернативных традиций предполагает максимальное исполь­зование его возможностей для расширения представлений о

- 198 -

подходах и исследовательских методологиях, применяемых к изучению избранного проблемного поля. Этот диалог предполагает включение механизмов идентификации, эмпатии и рефлексии как условий понимания оппонента и налаживания продуктивного взаимодействия с ним, подчиненное общей цели: углублению представлений о сути изучаемого и обсуждаемого феномена, нахождению путей и способов сотрудничества.

Критическое рефлексивное позиционирование, реализующееся через рефлексивную идентификацию с альтернативными позициями, создает основания для расширения горизонтов видения проблемной области, снижения парадигмальной и личностной предубежденности, фиксации исходных парадигмальных координат и связанных с ними ограничений. Рефлексивное позиционирование создает предпосылки для отстраненного взгляда на выстроенную объяснительную вер­сию, преодоления эмоциональных блокировок, связанных с влиянием собственных исследовательских приоритетов, и чувств в отношении окружающих людей как носителей соответствующего знания и занимающих определенную исследовательскую позицию.

Эти механизмы актуализируются рядом необходимых условий, обеспечивающих повышение потенциала продуктивности научного исследования:

-         четкое определение парадигмальных координат, в которых проводится исследование, и связанных с ними возможностей и ограничений экстраполяции результатов;

-         создание максимальной информационной базы теоретической и эмпирической проработанности проблемной области в разных системах парадигмальных координат при наличии возможностей и претензий на высокий уровень обобщений;

-         прохождение критического рефлексивного круга альтернативного позиционирования как условия раздвижения парадигмальных рамок и освобождения от предубежденности и
перехода на метатеоретический уровень более высокого порядка.

Представляется, что очерченные контуры возможных совместных решений, организация продуктивного, взаимообогащающего диалога по согласованным правилам могли бы оказаться полезными для развития психологического знания как в международном, так и в междисциплинарном контекстах.

- 199 -

Литература:

 

1.      Аллахвердян А.Г., Мошкова Г.Ю., Юревич А.В., Ярошевский М.Г. Психология науки. Учебное пособие. – М.: Московский психолого-социальный институт Флинта, 1998. – 312 с.

2.      Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 2. Проблемы общей психологии / Под ред. В.В. Давыдова. – М.: Педагогика, 1982. – 504 с.

3.      Джемс В. Научныя основы психологіи. – С.-Петербутгская Электропечатня. 1902. – 370 с.

4.      Холл К.С., Линдсей Г. Теории личности. – М.: КСП+, 1997. – 719 с.

5.      Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности (Основные положения, исследования и применение). – СП б.: Питер Пресс, 1997. – 608 с.

6.      Шихирев П.Н. Современная социальная психология. – М.: КСП+, 1999. – 420 с.

7.      Юревич А.В. Системный кризис в психологии // Вопр. психол. – 1999. № 2. с.14–23.

8.      Юревич А.В. Психология и методология // Психол. журн. – 2000. Т. 21. № 5, с. 35—47.

9.      Янчук В.А. Методология, теория и метод в современной социальной психологии и персонологии: интегративно-эклектический подход. – Мн.: Бестпринт, 2000. – 416 с.

10.  Янчук В.А. Интегративно-эклектический подход к анализу психологической феноменологии. Словарь-справочник. – Мн.: АПО, 2001. – 48 с.

11.  Antaki C. Analyzing everyday explanation: A casebook of methods. – London: Sage, 1988. – 232 p.

12.  Brennan, J.F. History and systems in psychology. 4 th ed. – Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1994. – 398 p.

13.  Brush, S.G. Should the History of Science be Rated X? // Science, 1974, Vol. 183, pp. 1164–1172.

14.  Franklin, C.W. Theoretical perspectives in social psychology. – Boston: Little, Brown and Company, 1982. – 366 p.

15.  Gergen, K.J. The Social Constructionist Movement in Modern Psychology. // American Psychologist, 1980, Vol. 40, pp. 266–275.

16.  Gergen, K.J. Toward a postmodern psychology. / In: Kvale, S. (Ed) Psychology and postmodernism. – London: Sage Publications, 1997, pp. 17–30.

17.  Graumann C.F. Introduction to history of social psychology. / In Hewstone M., Stroebe W., Stephenson G.M. [Eds.] Introduction to social psychology. 2nd ed. – London: Blackwell Publishers, 1996, pp. 3–23.

18.  Graumann C.F., Gergen K.J. (Eds.) Historical dimensions of psychological discourse. – NY: Cambridge University Press, 1996. – 284 p.

19.  Hall, C., S., Lindsey, G. Theories of Personality. – NY: Wiley & Sons, 1998. – 740 p.

- 200 -

20.  Hawes S.E. Positioning a dialogic reflexivity in the practice of feminist supervision / In: B.M. Bayer, J. Shotter (Eds.). Reconstructing the psychological subject: Bodies, practices and technologies. – London: Sage Publications, 1998, 94 – 110.

21.  Hollway W. Subjectivity and method in social psychology: gender, meaning, and science. – London: Sage Publications, 1989. – 150 p.

22.  Hothersall D. History of psychology. – NY: McGraw-Hill, 1995. – 610 p.

23.  Kendler H.H. Historical foundations of modern psychology. – Pacific Grove, Calif.: Brooks-Cole, 1987. – 477 p.

24.  Korn, J.H. Illusions of reality: A history of deception in social psychology. – NY: State University of New York Press, 1997. – 256 p.

25.  Krahe B. Personality and social psychology: Toward synthesis. – London: Sage Publications, 1992. – 278 p.

26.  Kvale, S. (Ed) Psychology and postmodernism. – London: Sage Publications, 1997. – 230 p.

27.  Kvale S. Introduction: From the archeology of the psyche to the architecture of cultural landscapes / In: Kvale, S. (Ed) Psychology and postmodernism. – London: Sage Publications, 1997, pp. 1–16.

28.  Kvale S. Postmodern psychology: A contradictions in terms? / In: Kvale, S. (Ed) Psychology and postmodernism. – London: Sage Publications, 1997, pp. 31–57.

29.  Leahey, T.H. A history of modern psychology. 2th ed. – Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1994. – 389 p.

30.  Leary D. Psyche’s muse: the role of metaphor in the history of psychology / In: D.E. Leary (Ed.), Metaphors in the history of psychology. – NY: Cambridge University Press, 1992, pp. 1 – 78.

31.  Leary D. Metaphor, Theory, and practice in the history of psychology / In: D.E. Leary (Ed.), Metaphors in the history of psychology. – NY: Cambridge University Press, 1992, pp. 357 – 368.

32.  Leary D. (Ed.) Metaphors in the history of psychology. – Cambridge: Cambridge University Press, 1992. – 383.

33.  Mahoney, M. J. Scientist as Subject: The psychological imperative. – Cambridge, MA: Ballinger Publishers, 1976. – 249 p.

34.  Mayer, F.S., Sutton, K. Personality: An integrative approach. – London: Prentice-Hall, 1996. – 620 p.

35.  McAdams D.P. The person: An introduction to personality. – NY: Harcourt, 1994. – 798 p.

36.  Mead, G.H. Mind, Self and Society. – Chicago: University of Chicago Press, 1974. – 401 p.

37.  Mischel, S.A. Relational concepts in psychoanalysis: integration. – Cambridge: Harvard University Press, 1988. – 420 p.

38.  Moscovici S. The phenomen of social representation. / In R.M. Farr and S. Moscovici (Eds.), Social Representations. – Cambridge: Cambridge University Press, 1984, pp. 14–43.

- 201 -

39.  Moscovici S. The history and actuality of social representations / In U. Flick (Ed.), ‘The psychology of the social’. – Cambridge: Cambridge University Press, 1998, pp. 209–247.

40.  Parker I., Shotter J. Deconstructing social psychology. – London: Routledge, 1990. – 249 p.

41.  Pervin, L.A. (Ed) Handbook of personality: Theory and research. – NY: Guilford Press, 1990. – 738 p.

42.  Pervin, L.A. Personality theories. – NY: Guilford Press, 1998. – 678 p.

43.  Polkinghorne D.E. Postmodern epistemology of practice / In.: S. Kvale (Ed.), Psychology and postmodernism. – London: Sage Publications, 1997, pp. 146–165.

44.  Potter, J. Wetherell M. Discourse and social psychology. – Beverly Hills, CA: Sage, 1987. – 216 p.

45.  Sapsford R., Still A., Wetherell M, Miell D., and Stevens R. (Eds.) Theory and social psychology. – London: Sage Publications, 1998. – 215 p.

46.  Semin, G.R., Gergen, K.J. Everyday understanding: Social and scientific implications. – London: Sage, 1990. – 240 p.

47.  Shotter J. “Getting in touch”: The meta-methodology of a postmodern science of mental life / In: Kvale, S. (Ed) Psychology and postmodernism. – London: Sage Publications, 1997, pp. 58–72.

48.  Stevens R., Wetherell M. The self in the modern world: drawing together the threads / In Stevens R. (Ed.) Understanding the self. – London: Sage Publication, 1996, pp. 339–368.

49.  Thomas K. The defensive self: a psychodynamic perspective / In Stevens R. (Ed.) Understanding the self. – London: Sage Publication, 1996, pp. 281–338.

50.  Thomas K. The psychodynamics of relating / Miell D, Dallos R. [Eds.] Social interaction and personal relationships. – London: Sage Publications, 1996, pp. 157–212.

51.  Viney, W. A History of Psychology: Ideas and Context. – Boston: Allyn and Bacon, 1994. – 489 p.

52.  Yanchuk V.A. Cross-cultural diversity: an integrative-eclectical approach. Course reader. – University of Humberside Press, 1996. – 17 p.

53.  Yanchuk, V.A. An integrative-eclectical approach to analyzing social psychological phenomena across cultures. / Extended abstracts of the XIV International Congress of the International Association for Cross-cultural Psychology, august 3-8, 1998, Western Washington. – Western Washington: Western Washington University Press, 1998, – p. 131.

54.  Yanchuk V. Methodological triangularity approach to cross-cultural phenomenon’s analysis, / In: Sim, Q.E., Tanzer N.K. (Eds.), Cultural diversity and European integration, Abstracts of Joint European Conference of International Association for Cross-Cultural Psychology and the International Test Commission, University of Graz, Austria, June 29 – July 2, 1999. – Karl-Franzes Univeršitat Press, 1999, pp. 134 – 135.

55.  Yanchuk V.A. Agenda-setting interpretative frame in the structure of social thinking. / In: La pensee sociale: questions vives. 29-30 avril et 1er mai 1999, Montreal. Montreal: UQAM University Press, 1999, pp. 234 – 251.